Но он прибыл слишком поздно. Через открытые ворота во всех трех стенах выливалась ревущая, неистовствующая, почти обезумевшая толпа. Мужчины, женщины, подростки, старики. Гасдрубал пытался преградить им путь, остановить, но с тем же успехом можно было бы веткой пытаться остановить наводнение. Его не узнавали, не слушали, еще немного — и его бы сбили с ног и затоптали.
С трудом он протиснулся к лестнице, ведущей на вершину башни над воротами, и взбежал наверх. Стоявший там стражник, возбужденный, как и все, затрубил было в длинную нумидийскую трубу, но вождь гневным ударом выбил ее у него из рук и подскочил к зубцам. Голоса римских буцин, поспешные, нервные, были отчетливо слышны.
Вождь смотрел на битву сверху. Он видел ровные, почти презрительно спокойные движения римских манипулов, одновременный, сверкающий на солнце бросок пилумов, одновременное движение, которым воины выхватывали обоюдоострые мечи, гладиусы, сверкнувшие так, словно по рядам пробежало пламя. Он видел, как отряды принципов спешно вступают в бой, как нумидийская конница бьет вдоль дороги, прямо на открытые ворота. Он с отчаянием сжимал руки на каменном парапете.
— Магарбал! — поспешно отдавал он команды. — Стягивать сюда нашу конницу! Что есть духу! Герастарт, за резервами, что стоят у Тунесских ворот! Мардонтос, собирай обслугу машин, всех, кто там еще не обезумел и держится!
— Ворота закрыть?
Гасдрубал замялся. Разумеется, это была первая мысль. Закрыть, обезопасить город и лишь потом организовывать оборону. Но это означало бы гибель всех, кто вырвался наружу! Безумцев, достойных кары, но… но ведь охваченных столь понятным порывом!
Рассудок взял верх над гневом на самовольство. Он почти рыкнул:
— Для этого всегда есть время! Пусть… пусть эти там…
Он умолк, забыв, что хотел сказать. Ибо со своего места он видел нечто странное. Масса атакующих не пошатнулась под градом римских пилумов, она ударила в лоб, отпрянула, как от скалы, но не обратилась в бегство, а снова ринулась вперед, словно волна, что бьется о скалу. И он ясно видел, как она врывается в разрывы между манипулами первой линии, как обтекает их с флангов и тыла, не обращая ни на что внимания. Так никогда не осмелился бы маневрировать ни один вождь, командующий регулярными войсками.
Он видел отступление римских гастатов, атаку второй линии, сумятицу, отливы и приливы сражающихся масс. Он ясно видел, как нумидийская конница врубилась в атакующую толпу, которая, однако, не рассыпалась. Напор коней был остановлен, и картина боя тотчас изменилась. Всадников, облепленных со всех сторон, хватали за ноги, стаскивали с коней, душили, разрывали на части; они слабо защищались, отступали, пока конница не рассыпалась, беспорядочно обратившись в бегство.
В двух местах, где римские ряды отступали быстрее всего, сумятица боя достигла уже машин. Рухнул какой-то онагр, загорелись гелеполи.
— Вождь! — задыхался Магарбал. — Я привел конницу! Можно ли… можно ли ударить? Помочь народу?
— Ждать! Довольно и того, что те погибнут! — коротко ответил Гасдрубал.
Как раз в этот миг римляне немного продвинулись вперед и выровняли ряды.
То же самое он ответил и Герастарту, когда тот прибежал с вестью, что собрал тысячу человек.
— Смотри! Смотри сам, что творится! Это бойня, а не битва! Сколько уже погибло!
— Но они все еще сражаются! Сейчас бросить наших людей… в самую гущу!
— Безумие! Не успеешь! Триарии! Смотри, триарии бьют! Отступать! Трубить отступление! Изо всех сил! Обслугу к машинам! Прикрыть отход наших!
— Но, вождь! Триариев остановили! Смотри! Молох, не поскупись на милость! Наши идут вперед!
— Но здесь, о, здесь они отступают! Трубить! Всеми силами преисподней, трубить изо всех сил! Иначе никто не спасется!
Дисциплина взяла верх, и стражник над великими воротами затрубил в трубу. Неровно, хрипло, словно у него не хватало сил и пересохло в горле, но затрубил. Сигнал подхватили другие стражники, все громче, яростнее, настойчивее.
Внезапно подул долгожданный восточный ветер и донес эти звуки, отчетливые и понятные, до сражающихся. Солдаты регулярных отрядов, что пошли вместе с народом, кто вперемешку с толпой, кто инстинктивно сбившись в группы, услышали первыми. Внушенное послушание, дисциплина, приобретенная за два года службы, сделали свое дело. Солдаты начали отступать.
Этого хватило, чтобы боевой порыв толпы иссяк, а когда схлынуло безумное возбуждение, люди увидели, что почти безоружны перед наступающими римскими рядами, что земля вокруг усеяна телами сограждан, что триарии сражаются длинными гастами, холодно, спокойно, идя стеной.
В пылу сражения они не видели, что и на римской стороне лежат многочисленные убитые и тяжелораненые, что ряды их поредели, что в бой уже брошены последние резервы, что достаточно было бы еще одного-единственного усилия!