Даже кнуты надсмотрщиков в это время свистели над гребцами не так часто, как обычно, словно экипажи, заранее уверенные в победе, дали поблажку и рабам.
День, назначенный для вылазки, был указан предзнаменованием в храме Молоха — восьмой день месяца Сиван. Предсказание на этот день было благоприятным, божество милостиво приняло жертву из десяти военнопленных, и верховный жрец решительно настаивал на этом дне как на самом лучшем.
Жрецы Мелькарта тут же выступили с возражениями. Да, восьмой день месяца Сиван хорош! Но только восьмой! Седьмой — очень плох, а девятый и вовсе сулит несчастья. А как определить день великого замысла? Чтобы ударить на рассвете, неожиданно, нужно начать крошить последний слой камней в проломе уже к вечеру. Перетаскивание галер через узкий ров и пролом тоже займет много времени, начать нужно до полуночи. Так будет ли началом операции момент удара или момент выхода в море первого корабля? А это наверняка произойдет еще седьмого дня месяца, а этот день плох, плох, плох!
Два хороших дня подряд будут лишь в середине месяца, так что поход следует отложить.
Жрецы Молоха горячо возражали, доказывая правоту своих предсказаний, пока Гасдрубал не прервал спор. Началом действия будет удар по римскому флоту, а он произойдет восьмого дня месяца Сиван, в день благоприятный. Что до остального, пусть жрецы приносят какие хотят жертвы, пусть возносят молитвы всем богам, это их дело. Он, Гасдрубал, своего решения уже не изменит!
— Я боюсь! — с тревогой выслушала Элиссар признания мужа. — Я боюсь! Этот Сихакар… ты ведь знаешь его! А жрецы Мелькарта, хоть и не так учены, все же честны!
— Но они сходятся в одном: завтрашний день хорош! Значит, завтра мы ударим! Послезавтра предзнаменования могут быть наихудшими, но это нас уже не будет волновать! К тому времени все будет кончено! О, Элиссар, подумай: мы сметем римский флот, отрежем Сципиона с его армией! Победа! Наверняка победа! У Рима нет другой армии, которую он мог бы прислать на помощь! Все силы в Македонии и в Иберии! Сейчас — лучший момент!
— Я боюсь! — тихо повторила Элиссар. Но как только спустились сумерки, она поспешила вместе с мужем в порт. Луна заливала все обильным зеленоватым светом, и можно было работать свободно, без факелов.
— На море пусто, вождь! — Эонос, с огромным усилием воли заставляя себя сохранять спокойствие, докладывал Гасдрубалу. — С дозорной вышки на мысу мне сигналили дымом, как было условлено, что на закате на всем горизонте не было видно ни одного корабля. Последний прошел от Утики к лагерю сразу после полудня. У лагеря за проливом стоят на якорях двадцать три галеры. Их уже ничто не спасет!
— Так и будет! А теперь — начинать!
Он удивился, увидев, что жена сбрасывает с плеч легкий плащ, но лишь крякнул, ничего не сказав. А Элиссар спокойно сошла со стены и смешалась с добровольцами, уже ожидавшими в прокопе начала последних работ. Земляной вал, укрепленный столбами и обшивкой, еще сдерживал напор воды из порта, а на другом конце чернел неровный контур пролома в стене. Лунный свет лишь начинал проникать туда.
— Со стороны моря ров готов?
— Полностью закончен прошлой ночью. Проплывая мимо, этого не разглядеть. Но, вождь, там мелко! Галеры должны быть легкими, пустыми!
— Они не берут ничего, кроме людей! Гребцы и экипаж отборные, хоть и немногочисленные! Пройдут! Теперь — ломать стену!
В черной пасти пролома мощно и решительно ударили о камни железные ломы. Посыпались мелкие, отчетливо видимые искры.
— Сверху! Ломать сверху! — напомнил Эонос, просовывая голову в тень.
Ему ответили слегка нетерпеливые голоса:
— Знаем, знаем! Берегись!
Первый камень упал сзади и покатился по прокопу. Сквозь пролом внезапно блеснуло усыпанное звездами небо.
Проворные руки тотчас же подхватили камень и принялись передавать его наверх, на край рва, а потом дальше, чтобы не мешал. За первым обрушился второй, третий с плеском упал наружу, в короткий канал со стороны моря, следующие стали отламываться все легче и быстрее.
Элиссар даже пригнулась, когда сосед по цепочке подал ей первый камень, но, стиснув зубы, удержала тяжесть и полуоборотом передала его в чьи-то следующие, жадно подставленные руки. Потом второй, третий, все больше и больше. Боль в пояснице и плечах, усталость, от которой прошибал холодный пот, вскоре притупили мысли и чувства. Она сжимала губы, чтобы не дышать громко, и лишь одна мысль упорно и назойливо возвращалась: «Заслуга — строить! А у нас заслуга — помогать разрушать! Помогать разрушать! Помогать… долг! Разрушать!»
Сквозь проломленную стену морская вода сначала начала просачиваться мелкими, быстро растущими ручейками, пока не хлынула вспененной волной. Она тотчас же заполнила ров, мутная, взбаламученная, в лунном свете почти черная. Теперь началась самая трудная часть работы — убирать из пролома оставшиеся камни, оказавшиеся под водой, и разрывать насыпь со стороны порта. Несколько десятков добровольцев уже сбрасывали туники и, набрав в грудь воздуха, прыгали в воду.