Они работают так долго, как им велят. Усталость не в счет. Если кто-то теряет сознание, его приводят в чувство водой, вылитой на голову, и кнутом. Они жрут пальцами какие-то объедки из грязных мисок. Когда Кериза отказалась есть, предпочитая уморить себя голодом, ей поддели зубы стилетом, поранив губы, и затолкали еду в рот, а потом били, изощренно и долго.
Бомилькар зашел к ним на второй день пути, а за ним шла Мителла, которую он оставил при себе в качестве любовницы. Единственная на корабле женщина — чистая и не избитая! Она с ужасом оглядывалась, едва узнавая своих подруг, и почти умирала при мысли, что через мгновение разделит их участь.
Ибо господин и повелитель, взойдя на помост надсмотрщика, объявил:
— Ну, прекрасные дамы, я пришел сменить себе наложницу. Мителла красива, но умеет лишь бояться и быть послушной. А этого мало! Я хочу любви! Та, которую я выберу, должна быть горда и счастлива, что может оказывать мне самую пылкую любовь!
Он кивнул келевсту, чтобы тот прекратил греблю, и медленно прошел вдоль рядов перепуганных рабынь, ругаясь все злее. Наконец он с упреком обратился к Арифрону:
— Вы испортили все эти тела! Я позволил позабавиться, позволил бить, но ведь не так! Кто теперь даст хоть сикль за эти исполосованные шкуры?
— Э, отмоется, намажется, причешется, и мавританцы купят! Для них лишь бы кожа была белая! А сюда солнце не достанет, не опалит этих баб!
— Некоторые, однако, уже ни на что не годны! — пробормотал Бомилькар, остановившись над Лаодикой. Надсмотрщики помнили приказ и для гордой некогда девушки не жалели кнутов. Потому спина, плечи и шея у нее были иссечены кровоточащими полосами, лицо исполосовано ударами, во рту не хватало нескольких зубов.
— А эта прекрасная дама? Как она себя ведет? Работает послушно?
— Да, господин. Она очень быстро перестала бунтовать!
— Почему же она так избита? Шрамы останутся, и за это тело мы много не выручим.
— Потому что… потому что она все время поет, господин! Хотя ей и запрещают!
— Поет? — удивился Бомилькар. Это был бунт, доселе невиданный среди гребцов. — Что поет?
— О, мы не слушаем! Как только начинает, мы бьем!
— А она все равно поет! О, прекрасная Лаодика, не ожидал я от тебя такого! Жалею, что вместо этого теленка Мителлы не оставил тебя! Я люблю диких кошек! В крайнем случае — вырываю им когти! А потом пусть себе беснуются! Это только возбуждает. Жаль! Но теперь тебе так испортили тело, что и говорить не о чем! Ну, пой себе, пой!
Но Лаодика лишь с безмерным презрением смотрела на своего владыку и не удостоила его ответом.
Бомилькар подождал с мгновение и наконец кивнул надсмотрщику, указывая на строптивую рабыню.
— Эй, Меша! Покажи, какой ты мастер кнута. Я хочу слышать скулеж!
Надсмотрщик, радостно хохоча, подскочил к ней; кнут взвился и свистнул. Лаодика вскрикнула, но тут же закусила губу, и лишь содрогания тела выдавали, что каждый удар причиняет ей страшную боль.
А Бомилькар холодно комментировал:
— Так и надо поступать со строптивыми. Хорошо! Бей по рубцам! Так больнее! Хо-хо, прекрасная Лаодика и впрямь выказывает немалую стойкость! Закусила губы, но не кричит.
Он еще раз обвел взглядом всех женщин и хрипло рассмеялся:
— Если бы пять дней назад кто-нибудь сказал мне, что у меня будет такой груз рабынь, я бы не поверил и оракулу! Прекраснейшие женщины Карт Хадашта! Самые гордые, самые богатые! Ох, как я вас ненавидел! Как упивался мыслью о мести! Но я никогда не думал, что боги даруют мне такую милость! Вы не только отдали мне свои сокровища, но и стали моими рабынями!
Он обернулся к Мителле, съежившейся у основания мачты, и кивнул ей.
— Ну, идем, возвращаемся в каюту. Пока что я предпочитаю твое холодное, но гладкое тело телу любой из этих! Но ты присмотрись к ним и запомни: если не будешь делать все как надо, окажешься здесь же!
Он уже подходил к крутой лесенке, ведущей в каюты, когда сзади, за его спиной, раздался дрожащий, охрипший, но дерзкий голос. Это Лаодика, утирая кровь, что текла из прокушенных губ, запела древний гимн. Или, вернее, начала ритмично декламировать его на греческий манер:
— Хой, Адон, вэ хой Родох… — после короткой паузы она поправилась: — Хой, Карт Хадашт!
Бомилькар резко обернулся, надсмотрщики замерли. Но господин и повелитель не двинулся с места, не отдал никакого приказа. С мгновение он смотрел на вызывающе поднятую голову истерзанной девушки и наконец едва заметно кивнул.
— Это она поет? Пусть поет! Хой! Пусть повторяет это и она, и другие! Хой, Карт Хадашт! Здесь это уже никого не волнует! Это уже не наше дело! А теперь хватит бездельничать! Меша, за работу! Плывем. Ведь эти прекрасные дамы и достопочтенные господа оплатили проезд вперед! Так что нужно, чтобы они поскорее добрались до порта! Хе-хе, поскорее!
Он еще раз обернулся к Лаодике и совершенно неожиданно добавил:
— Если эта девка упадет в обморок, облить водой, но не бить. Пусть немного отдохнет.