Кериза робко села и застыла без движения. Торжественное облачение жрицы Танит казалось ей чем-то столь священным, что почти любое движение она готова была счесть святотатством. К тому же… Лабиту ясно сказала: «Сиди неподвижно». Видно, так надо. Жрица знает, что дозволено. Если она велела ей, Керизе, надеть эти одежды, значит, так нужно. Но почему великая Лабиту надела ее скромную столу, почему так прикрывала лицо шалью? Ах, в священную ночь здесь творятся какие-то странные, непонятные вещи.
Священная ночь! Лабиту сказала также, что облачение жрицы защитит ее, Керизу. Что ей дозволено остаться чистой для своего любимого. И Танит не отвратит своей милости. Не потому ли жрица поменялась с ней одеждой? Может, святость этого облачения вводит в заблуждение даже богиню? Она видит лишь жрицу, а не девушку? Может, поэтому ей нельзя двигаться, чтобы не оскорбить богиню каким-нибудь слишком смелым жестом?
Она должна молиться. Но в этих одеждах нужно совершать ритуальные движения. Она этого не умеет. Она часто бывает на службах в храме, но всегда смотрит в лицо огромной статуи богини. Танит смотрит так, словно читает все мысли. А при этом у нее такой добрый, понимающий взгляд, такая нежная улыбка.
Значит, нужно молиться мыслью. И чувством. Танит ведь все знает, знает человеческие мысли и чувства. Непременно! Знает, что она полюбила Кадмоса, что боится за него, что, дабы вымолить для него милость богини, решилась прийти сюда. Может, сейчас, в этой тишине, в темноте, пока она сидит в одеждах жрицы, она увидит Кадмоса, может, услышит его голос?
Это было бы страшно, но чудесно! О, Танит, дай увидеть его и услышать!
Хоть она и сидела в темном преддверии, но инстинктивно открыла глаза. Однако ничего не увидела. Золотистые, зеленоватые, лиловые полосы, отблески, шары — это видишь всегда, когда крепко зажмуришься. Но они не складываются в образы. Лишь однажды, когда она смотрела на лодку Кадмоса, выходившую на лов, а потом, желая скрыть слезы, закрыла глаза, эти золотистые отблески приняли отчетливую форму лодки. Сперва она была зеленоватой на голубом фоне, потом лиловой на зеленом, но всегда — лодка. Сейчас она не видит ничего. И не слышит. Кадмос, верно, уже спит, уставший, он ведь не знает, что сегодня священная ночь. Но в прошлом году он специально вернулся с лова пораньше и пошел в рощу. Этибель его видела. Это отвратительно. Мужчина, который любит, не должен… Но он ведь тогда ее еще не любил! Едва был с ней знаком! Все равно. Он не должен был идти в рощу, а сейчас должен был бы предчувствовать ее мысли, и не спать, и что-то ей сказать. Или внезапно прийти.
Нервное напряжение обострило слух, и Кериза вдруг вздрогнула. На мягком песке, которым была усыпана тропинка, она услышала шорох шагов. Приближающихся, мужских, смелых шагов. Это Кадмос, это Кадмос, милостью богини приведенный…
Но что делать? Она в этих одеждах? Она должна лишь сурово сказать, прикрывая лицо: «Этот дом под покровительством бессмертной Танит! Не входи сюда!» Кадмос послушается, отступит, не найдет ее… И пойдет по этим рощам, дразнящим чувства смешением ароматов, тихой музыкой, останавливаемый этими бесстыдницами, которых там полно! Этибель говорила, что многие из них обнажаются догола и становятся в свете лампад. Разве что лицо прикрывают. Разве Кадмос, моряк, устоит перед такими соблазнами? О, Танит, что делать, чтобы он не ушел?
Но шаги миновали главный вход, и занавесь не шелохнулась. Шли двое, это Кериза уже различала, они подошли к боковому входу. Едва слышный шепот донесся до сознания девушки:
— Войди, пришелец. Там свет. И служи богине.
И тишина. Снова эта тишина, звенящая ритмом крови в ушах. Это не Кадмос. Как она могла так обмануться? Кадмос где-то в море, в опасности, лишь милость богини может его уберечь. О, Танит, услышь мольбу, защити этого человека! Пусть он вернется, пусть рассмеется, пусть обнимет так крепко, больно, и все же так ужасно сладко…
Она сознательно перестала прислушиваться, погрузившись в экстаз доверчивой, горячей молитвы. Впрочем, она бы все равно ничего не услышала. Плотные занавеси отделяли преддверие от атриума.
Когда Гидденем вошел в покои, какая-то женщина задула пламя ближайшей лампады и плотно прикрыла лицо. Горела еще лишь одна лампада, с пламенем, окрашенным в красный цвет, но женщина отступила в тень, отбрасываемую колонной. Гидденем заметил лишь, что она стройна, наверняка молода и что в ее движениях есть неподдельное, прелестное колебание и страх.