— Наветы, глупые наветы! — живо возразил жрец. — Все гадания в последнее время указывали, что Танит своему городу благоволит!
— А другие боги? Тот, чье имя лучше не произносить, говорят, очень гневен! Он должен был получить в жертву сто детей из знатнейших родов, а получил детей рабынь!
Сословная солидарность жрецов взяла верх, и Биготон принялся объяснять:
— Это всего лишь недоразумение! Постановление гласило, что дети должны быть из первейших домов, а не родов. Посему один из наших сановников и принес в жертву дитя рабыни, принадлежащей его дому. Принес он его лично, ибо, как говорят люди, это его дитя. А значит, все в порядке.
— Бастард приравнен к законному ребенку? Ну, как хотите. Может, однако, такая жертва не была принята милостиво?
Кадмос прервал его:
— Вождь, это дела жрецов! Боги всегда благосклонны к тем, кто в бою окажется сильнее и смелее, так что давай говорить о битве.
Молчавший доселе Идибаал серьезно вставил:
— Те, кто отверг требования Рима, не отдали бы ни оружия, ни машин. Но ты знаешь, вождь, что это другие решали за них.
— Легко сказать! Я знаю лишь, что народное собрание вынесло мне и Карталону смертный приговор, а теперь то же народное собрание взывает ко мне о спасении, наделав столько глупостей!
— Народ хочет сражаться и верит, что под твоим командованием…
— Перестань! — гневно бросил Гасдрубал. — Ни один вождь не победит без армии! А тех сил, что у меня здесь, не хватит даже на нумидийцев! Мы отбиваем их, потому что они сражаются конницей, а та в горах мало полезна! Но если бы мы спустились на равнины, все бы изменилось! Безумие — мечтать о прорыве к городам, а что уж говорить об отражении удара консульской армии, объединившейся с силами Гулуссы!
Кадмос выпрямился.
— Мы прорвались сюда из города всего лишь несколькими людьми. Что же до битвы, то если стянуть из города клинабаров, рабдухов, храмовую стражу, если набрать добровольцев…
— Чем ты их вооружишь, когда все запасы отданы римлянам? И какая польза от добровольца, который даже щит носить не умеет? Вздор!
— Как это, вождь? Ты хочешь сказать, что не присоединяешься к решению народа? Что не примешь власть, не поведешь в бой? В бой, который будет, должен быть победным? За нашу свободу мы будем сражаться до последнего вздоха! Народ, жаждущий битвы, — это сила!
— Народ! Несколько крикунов, вопящих за других! Хотя никто их на то не уполномочивал! Я не верю в желание нашего народа сражаться! А наемников теперь не найти!
Жрец Биготон поспешно вставил:
— Милости богини и ее могущественного покровительства хватит на все.
Гасдрубал гневно прервал его:
— Я верю в богов, но знаю, что в делах земных лучше мыслить по-земному! А сейчас — я не вижу возможности победить!
— Ты боишься? — резко перебил Идибаал.
— Не за себя. Я с юности сражаюсь, и никто еще не видел меня испуганным. Но город! Я не стану подвергать город опасности! Если Советы решили выдать Риму оружие и даже перенести город, значит, иначе было нельзя.
— Советы? — Кадмос глубоко вздохнул. — Разве народное собрание не значит больше? А народное собрание призывает тебя, вождь, явиться, принять власть и спасти нас!
— Что за перемена? Ведь всего пару месяцев назад то же самое собрание вынесло мне приговор, и все скулили, как побитые псы, при одном упоминании Рима! Неужели люди так внезапно изменились? Как можно доверять народу?
Жрец Биготон быстро вмешался:
— Вождь, ты ведь знаешь, что мнение народного собрания всегда искажалось. Подкупленные люди, заранее подстроенные решения. Но теперь Рим перегнул палку. Народ знает одно — этих условий принимать нельзя.
— Народные собрания искажались? Я слышал такие обвинения. Но чаще всего люди шепчут, что это как раз вы, жрецы, настраиваете народ.
— Мы заботимся о том, чтобы честь бессмертных богов не пострадала, — тихо ответил Биготон. — Если в своем рвении мы и заблуждаемся, то боги простят.
— Но с людьми может быть труднее! — рыкнул Идибаал.
— На этот раз, вождь, поверь мне, народ говорил сам за себя, — серьезно закончил жрец.
— Не могу поверить! Слишком внезапная перемена!
— Нет, вождь! — почти кричал Кадмос. — Никакой перемены нет! Народ всегда верен своему городу! Просто он впервые смог говорить открыто!
— Повторяю: не верю! На этот раз он послушал, верно, не подставных людей от Совета, а каких-то других крикунов! Так было, есть и будет! Я не бросаю обвинений, не подозреваю, что те были подкуплены, возможно, они действовали под влиянием отчаяния и любви к городу, но всего этого мало! Недостаточно, чтобы бросаться в безумства!
— Так ты не двинешься, вождь, в Карт Хадашт, где тебя так ждут? Не примешь власть? Не поддержишь дух?
Гасдрубал с минуту молчал, устремив взгляд в огромную львиную шкуру, устилавшую землю в шатре. Внезапно он пнул оскаленные зубы огромной пасти и гневно воскликнул: