Римский флот оказался под градом ударов, строй рассыпался. Некоторые галеры перли к порту, ударялись о натянутую у самого входа над водой толстую цепь и, обездвиженные, тут же попадали под град тяжелых снарядов и ожидавших здесь катапульт, под стрелы и копья расставленных воинов Кадмоса. Другие пытались повернуть, отходили от горящих, устремлялись то к пылающему морю, то вдоль берега, к Утике, но большинство, особенно поврежденные, направились в Тунесский залив, к Тунесу. Не успело солнце пройти и половины своего пути, как римский флот, как боеспособная сила, перестал существовать. Еще догорало несколько галер, которые ветер снес на мели, еще там, у берега, шли мелкие стычки, погони, вылавливали уцелевших. Но Кадмос уже мог смело спешить к Гасдрубалу с вестью о полной победе. Шел он, однако, хмурый и понурый и старался не смотреть на Керизу. Та тоже шла рядом с ним молча, все еще смущенная тем, что совершила в порыве страсти. Смущения не умалили и похвалы Эоноса, который прямо-таки приказывал Кадмосу не преминуть сказать вождю, что именно Кериза в основном и способствовала победе! Ника Карт Хадашта!
Гость приближался к заведению Атии со стороны порта — медленно, тяжелой походкой бесцельно бредущего, а может, и подвыпившего моряка. Уже спустилась глубокая ночь, во всех домах вокруг погасли огни, и лишь красный фонарь над дверью лупанария освещал дорогу.
Чужак, однако, бывал здесь и раньше, потому что шел уверенно, хоть и не спеша. Он равнодушно миновал вход, на мгновение скрылся во тьме за пределами красного круга света, но вскоре вернулся, все так же неторопливо.
Высокие табуреты по обе стороны от входа уже пустовали, лишь на одном из них еще сидела девушка-негритянка, с безразличным, скучающим видом глядя на прохожего. Она прислонилась головой к стене и ни позой, ни улыбкой, ни словом не пыталась привлечь или ободрить мужчину.
Моряк остановился, бросил беглый и довольно равнодушный взгляд на нагое тело и вдруг тихо проговорил по-латыни:
— Как тебя зовут?
Негритянка удивленно выпрямилась. Она ответила по-пунийски:
— Не понимаю. — Она зевнула и, вспомнив о своих обязанностях, а может, осознав, что за отсутствие рвения ее ждет суровая кара, добавила с вымученной, печальной в своей искусственности улыбкой: — Но это неважно! Хочешь пойти со мной? Не пожалеешь!
Поскольку незнакомец все так же стоял без движения, женщина повторила свое приглашение на ломаном языке, которым часто пользовались в порту, — смеси нумидийского, греческого и египетского.
— Ты не говоришь по-латыни? — спросил мужчина через мгновение, оглядываясь.
Со стороны площади Ганнона кто-то приближался; шаг его был тяжел, сандалии громко стучали — верно, военные.
— Не понимаю! — уже с неохотой ответила негритянка, когда моряк решился и пробормотал по-пунийски:
— Ну, хорошо. Я беру тебя!
— Три сикля, — уточнила девушка, соскакивая с высокого табурета.
— Хорошо, хорошо. Цену я знаю! — буркнул моряк и вошел вслед за своей спутницей в харчевню.
Здесь тоже никого не было, если не считать какого-то пьянчуги, спавшего на лавке, и другого, который еще тянул из кувшина, но уже сонно клевал носом. Атия протирала кубки, с подозрением поглядывая на пьяницу. Такие часто лишь прикидываются, а в удобный момент кидаются к двери и исчезают в ночи, не заплатив.
При виде вошедшей негритянки с гостем она оживилась, изобразив гримасу, которая должна была сойти за улыбку. Сняла с полки глиняный светильник, зажгла его и подала девушке.
— Ты сделал хороший выбор, достопочтенный чужеземец! — воскликнула она с профессиональным пылом. — Малисса — первая любовница во всем Карт Хадаште! Да что там Карт Хадашт! Во всей Африке! В самой Александрии обучалась! А нравом горяча, как самум в разгар лета!
— Хорошо, хорошо! Веди наверх! В ее кубикулум.
— Я? Зачем я? Она сама проводит!
— Ты проводишь! Свети и иди вперед!
— Чего ты пристал? Я не могу отсюда уйти! Тот, что пьет, может сбежать, а он не заплатил!
— За тебя заплатили другие! — сурово проворчал моряк, сделав многозначительную паузу перед словом «другие».
Атия испытующе взглянула на него, огляделась и, уже не прекословя, взяла светильник и двинулась вперед по крутой лестнице, ведущей из харчевни в кубикулумы, составлявшие собственно лупанарий.
Она прошла по коридору, освещенному лишь одной коптящей лампадой, и остановилась перед последней дверью, завешенной, как и другие, плотной тканью. Идущий за ней моряк зорко оглядывался, проходя мимо, даже заглянул за одну из завес, с минуту прислушивался у другой. Плотные ткани глушили слова, но со всех сторон доносились бормотание голосов, смешки, порой — резкие ссоры.
— Все занято? — пробормотал гость.
— Да, господин! О, у старой Атии всегда полно! Самые красивые девки…
— Проводи меня в такую комнату, где нас никто не сможет подслушать!
— Здесь нигде не слышно! Сам видишь, господин! Можешь спокойно развлекаться!