— А я вот сейчас порычу кому-то по заднице, — услышал Лунин мягкий приятный голос, — идите-ка лучше погуляйте, нечего мне тут шерстью трясти.
Иван Андреевич, а это, без всякого сомнения, был он — Илья узнал его по фотографии в Интернете, вскочил с кресла и сделал несколько быстрых шагов навстречу Лунину.
— Рад, необычайно рад вас видеть. — Он энергично затряс Илье руку. — Я что-то непонятно сказал? — Он взглянул на севших, но явно не собирающихся никуда уходить овчарок. — Мне что, перейти на французский? Гуляйте! Allez marcher![1]
Собаки неторопливо встали и, поочередно обнюхав ноги вновь на всякий случай замершего Лунина, спустились на лужайку перед домом, однако далеко уходить не стали, расположившись всего в нескольких метрах от террасы.
— Учим с ними французский, — весело объяснил Иван Андреевич, — так они теперь русский забывать стали. Хотя, — он с улыбкой погрозил овчаркам маленьким кулачком, — я думаю, притворяются. Чтобы Бонни что-то забыла, такого в жизни быть не может.
— Французский, — Лунин удивленно смотрел на писателя, — с собаками?
— Ну а с кем же? — в свою очередь удивился Короленко, — не с Фадеем же. Вы ведь с Фадеем уже познакомились?
Сообразив, что речь идет о встретившем его у калитки мордовороте, Лунин кивнул.
— Ну вот, чему его научишь?! — воскликнул Короленко. — Хотя, представьте, я пробовал. Дальше «Je m’appelle[2] Фадей» мы не продвинулись, — он вздохнул, — так что уж лучше с собаками.
— Bonnie, combien de personnes voyez-vous?[3]
Лунин, учивший в школе немецкий, и с тех пор успевший почти полностью растерять свои немногочисленные познания в языках, вопроса не понял. В отличие от дважды пролаявшей овчарки.
— Charmante![4] — всплеснул руками Иван Андреевич. — Видите, я спросил у Бонни, сколько человек она видит, и она ответила правильно.
— Да уж, — покачал головой Лунин, — а рядом, я так понимаю, Клайд?
— Не угадали, — рассмеялся Короленко, — хотя ход ваших мыслей, молодой человек, мне понятен. Вторая собака — Конни. Бонни и Конни, две девочки. Сашка! — крикнул он, перевесившись через перила террасы. — Мы сегодня кофе дождемся?
— Иду уже, — откуда-то издалека послышался уже знакомый Лунину голос.
— Да что ж вы стоите, располагайтесь, — спохватился Короленко и потянул Лунина за рукав к столу, на котором уже стояли две кофейные пары, а также два коньячных фужера. Самой бутылки на столе не было, но Илья понимал, что фужеры на стол, в отличие от фруктов, просто так не ставятся.
Через минуту, осторожно ступая, на крыльце появился здоровяк, несущий поднос с коньяком и ароматно дымящейся туркой. Он поставил поднос на стол, молча разлил через ситечко кофе по чашкам и так же молча удалился.
— Спасибо, Саша, — крикнул ему вслед Иван Андреевич, — отдыхай пока.
— Так он Саша или Фадей? — уточнил Лунин.
— Сашка он, — буркнул Короленко, разливая коньяк по фужерам, — Сашка Фадеев. Фадеем это я его прозвал, ему так лучше. А то сам полуграмотный, а надо же, в тезки к такому человеку заделался.
Чтобы не сглупить, Лунин молча отхлебнул горячего кофе.
— Вы-то, небось, и не знаете, кто это, а такой человек был, глыба! И книги мощные писал, и сам был фигура. Председатель союза писателей, — Иван Андреевич потряс над столом вытянутым указательным пальцем, — да еще при Сталине. Это, я так скажу, не каждый бы смог. А сейчас, — он презрительно чмокнул губами, и Лунин заметил, как насторожились овчарки, — ни Союза, ни писателей. И страна измельчала, и народ еще больше. Ну, будем знакомы. — Он протянул свой фужер навстречу Лунину.
Хрусталь негромко зазвенел, и они выпили.
Илья понимал — пить с человеком, чей статус в расследуемом им деле был пока совершенно неясен, очевидно, было неправильно, но и не выпить с хозяином дома не представлялось возможным.
— А вы, разве вы не писатель? У нас вами все управление зачитывается, а шеф так вообще поклонник.
Илья справедливо полагал, что небольшая ложь, чуть-чуть приправленная лестью, никак не отразится на Хованском, а Короленко будет приятна.
— Да бросьте, — отмахнулся Иван Андреевич, если бы я писал свои так называемые книги лет пятьдесят назад при Брежневе, меня в лучшем случае выслали за границу как идиота, а в худшем — засадили бы, как диссидента, в психушку.
— Не наоборот? — засомневался Лунин, — я думал, идиотов как раз…
— Нет, — покачал головой Короленко, — именно так. От идиотов старались избавляться.
Он глотнул еще коньяка и протянул руку к подносу, на котором Лунин только сейчас заметил небольшую тарелочку с сыром.
— А вот если бы я посмел сочинить свои творения во времена Фадеева, — Короленко закинул в рот тонкий светло-желтый ломтик, — тогда, думаю, все было бы проще. Просто расстреляли, да и дело с концом. А сейчас, вот видите, ценят. Будем здоровы!
Вновь, уже чуть громче, зазвенели фужеры. Неожиданно из дома до Лунина донесся какой-то странный шум, словно что-то уронили на пол или ударили об стену. Очевидно, эти звуки привлекли внимание Короленко, потому что он вскочил на ноги и подбежал к входной двери, распахнул ее и просунул в дом голову.
