Допрос состоялся в узкой келье. В углах потолка – мохнатые комки серой паутины, а сам камень со следами сажи и копоти. Зловещее место. Неухоженное и нежилое. В холодном помещении даже необтесанные скамейки не прогрелись. Худой дьякон торопился. Смотрел на нас сурово, часто грел руки у печки, которая находилась у него под боком. А от нас отделялась большим столом. Я любовался каменной укладкой стены, разглядывая торчащий в щелях губчатый ягель. И сидел за Карху, укрытый ее мужественной спиной, слушая дьякона вполуха. Поначалу монах очень воспротивился, когда ему в келью ввели двоих местных туземцев. Выяснил, что христиане, подобрел и разрешил блаженному присутствовать на беседе, понимая, какой уход и досмотр нужен за больным.
– Имя?
– По крещению Евдоха Медведева.
– Евдокия, значит. А мужа твоего как зовут?
– По крещению Михаил. Он спокойный у меня. Добрый. Ласковый. Ручной. Если будете просто его «м-м-м» звать, отзывается сразу. Реагирует на звук. Только в ладоши не хлопайте – пугается.
– Блаженный?
– Очень!
– То есть?!
– Шибко блаженный.
Дьякон нахмурился и вздохнул.
– Как долго вы проживаете в Медвежьем погосте?
– Так всегда.
– Запишем, – монах тряхнул длинными сальными волосами. Я попытался вмешаться в разговор и сказать, что меня Иваном Матвеевичем зовут, а не Михаилом. И пускай только попробует меня звать «м-м-м-м». Уж я ему такого не спущу. Забью розгами.
Вышло просто:
– М-м-м-м.
Дьякон покосился в мою сторону. Вздохнул. Откинулся на длинную спинку деревянного стула. Сложил ручки на груди. Затеребил крест серебряный.
– Точно ли вы крещеные? Ну-ка, Михаил, перекрестись. Проверим, как ты веру нашу почитаешь.
Я перекрестился. Зашевелил губами, читая «Отче наш». Дьякон прослезился. Закрестился. Стал помогать мне, подсказывая тихо слова. Справились. Долго дознаватель утирал слезу да сморкался. Терпеливо ждали, что скажет сердечный. И он заговорил фальцетом, не сразу справляясь с визгливыми нотками в голосе:
– Удивительны дела твои, Господи. Блаженный говорить не умеет, а молитвы читает – по губам вижу. Кто вас учил, крестил?
– Так монахи. Пришлые. Святые люди. В детстве было. Не помню я имен. А маменька померла рано и не успела передать имена великие. Много чего не успела передать, – Карху натурально шмыгнула носом, всплакнув. – Папки не было отродясь. Не у кого теперь спросить.
– Рожденные в грехе, – дьякон устало покачал головой, – от чертей. Черных и окаянных.
– Нет, – спокойно возразила ему Евдоха, сводя строго брови, – от купца. Светлого и кудрявого. Неизвестно, от которого из двух. Они поодиночке не ездят. Боятся.
– Ты мне тут крамолу не наговаривай! – рассвирепел монах, скрывая стыд и похоть, – слушать мне такое не угодно.
– А что угодно? – Евдоха повела плечами, точно, как шальная ведьма.
– Отвечай на вопросы мои правильно! Шаман ваш с кем приехал?
– Шаман? Кто это? Слова-то какие вы, батюшка, страшные говорите. Шаманов нет давно. Всех извели.
– Ты мне зубы не заговаривай! Доподлинно известно, что в ваш Медвежий погост приехал шаман и извел нашего монаха Матвея, который имел миссию святую. Пострадал брат за веру праведную. А изверг приехал не один! Врагов веры найдем так или иначе и будем изводить теперь мы!
– Слова-то какие страшные вы всё говорите. Не ведомо мне ничего. Женщина я простая и скромная. Не понимаю ничего.
– Скромная! – сразу оживился дьякон, сбавляя тон и напор. Почесал кадык, заросший рыжей щетиной, испачканными чернилами пальцами. Глупо расплылся в улыбке, блаженно щурясь, что-то представляя. И натолкнулся на мой взгляд. Я поперхнулся, выглядывая волком из-за спины Карху. Монах сразу посуровел, заскрипел гусиным пером. Старательно.
Я решил подсказать, что дедуля приехал с нами. Изводить нас не надо. Я могу за этих людей заступиться, свидетельствуя на Библии, что любят они петь да танцевать, и порчи от них нет никакой. Хорошие люди, и животных любят – оленей разводят. К таким даже волки сами из леса прибегают, погреться у костра и косточку погрызть. Знал я одного.
Получилось скверно. Протяжное «м-м-м-м» меня уже начинало самого бесить.
Дьякон покосился на меня, равнодушно и устало спрашивая:
– Сказать что-то хочешь?
Я закивал головой, мыча телком. Замахал досадливо руками, проклиная холодный мир и себя невезучего. Закачал сокрушенно головой. За переживал. Монах понял, не зря в сыске работал да допросы разыгрывал и людей пытал:
– Понятно. Вот, если бы ты был обучен грамоте и писать печатными буквами мог, то…
И тут я вспомнил, что могу писать на русском, французском и еще семи языках! Печатными буквами, с трех лет, во многих алфавитах упражнялся и имел успех. Усиленно закивал головой.
– Что? – опешил монах. – Обучен письму?!
