В то время на главной площади Морроу открылась контора. Ее создали некоторые наши соотечественники, дабы помочь изгнанникам расселиться дальше к югу, чтобы им не приходилось всем жить в Морроу. Майон пошел в ту контору, и ему посоветовали отправиться в Никею. Там он найдет работу или сможет ходить коробейником по «округе». Мы решили, что он поедет в Никею и что я, возможно, последую за ним позже.
В Никее мой брат Майон ездил на телеге и забирался на многие мили от города. Там он продавал фермерам разные полезные вещи, которые брал в кредит в Никее и хотел продать за деньги. Но поскольку положение у всех было тяжелое, бравшие его товары фермеры платили ему маслом, яйцами и курами.
Моя вторая зима в Морроу была долгой и суровой. Майон не смог вернуться, чтобы мне помогать, и вырученного от мелочей, которые я продавал, ходя от дома к дому, едва хватало на обед. Мои башмаки износились, и я не мог их заменить. Я отказался от моей каморки на чердаке, чтобы купить уже поношенные башмаки, и два месяца прятался в закоулке труффидианского собора, а еще временами крал хлеб, когда не мог выносить голода. Если мне везло, я мог позволить себе купить на обед сваренное вкрутую яйцо.
Когда кончилась зима, я снова стал ходить по домам. Первые несколько дней недели я ходил в разные части города. В последние оставался в окрестностях улицы Деккле, чтобы там продавать мои товары прохожим перед мебельными и антикварными лавками.
Через несколько месяцев владелец одной лавки отвел меня в сторону и сказал: «По тому, как ты говоришь, и по твоей осанке, я вижу, что ты дельный юноша и готов работать. Хватит тебе торговать с лотка. Я хочу продать мою лавку. Я тебя научу моему делу, а ты купишь мою лавку. Ты будешь выплачивать мне деньги по частям, раз в неделю или раз в месяц». Это был Вольф Шользен, добрый человек, которому я обязан всем. Через несколько недель вернулся Майон, разорившийся и усталый, и мы долго про то говорили. Мы решили принять предложение Шользена. У нас не было выбора. Через контору, которой заправляли наши соотечественники, мы сумели получить кредит, выплаты по которому растягивались на несколько лет. После того как я купил ту лавку, Майон тоже купил одну, и, пока он не женился, мы были партнерами.
К тому времени в Урльскиндер прибыли новые беженцы, кое-кто — кровные родичи, другие — северные соседи, которых также вынудили бежать армии Халифа. Прошла весть, что мы добились большего, чем остальные, и в Морроу пришли десятки мужчин и женщин, которые хотели у нас работать. Репутация у нас была хорошая, и через мелкие банки мы сумели получить заем на 500 селов с выплатой через год. Поскольку большинство новоприбывших были молодыми неженатыми мужчинами, мы купили им лавки. Еще время от времени мы давали им взаймы наличные деньги, и каждый жил экономно и выплачивал занятое. В результате мы могли пообещать всем новоприбывшим из Урльскиндера, что они могут есть и спать с нами, пока сами не устроятся в городе. Это было началом и причиной тому, почему столь многие иммигранты в Морроу стали владельцами лавок.
Со временем из Урльскиндера перебралась в Морроу моя собственная семья. Когда приехала с нашей сестрой Прейдол и маленькой двоюродной кузиной по прозвищу Зуделка наша мать, жизнь изменилась к лучшему. В том месте, где осматривали всех новоприбывших, чиновники и доктора говорили с каждым на его собственном языке. Прейдол и Зуделку тут же пропустили, но мать задержали. Потребовалось время, чтобы осмотреть ее глаза. Врачи опасались болезней, которые могут привезти с собой беженцы. Мы это знали и понимали и были довольны, а после забыли. Но однажды, много позднее, когда наша мать и еще несколько женщин разговаривали в доме Прейдол, она им рассказала, что во время осмотра к ней обратился доктор и спросил, зачем она приехала в город. Когда же она ответила, что приехала к своим сыновьям, к Хоэгботтонам, ее тут же пропустили. Это была неправда, зато показывает, как она нами гордилась.
Мы заранее подготовили дом, чтобы мать и Прейдол могли жить в довольстве. Я, будучи холост, делил с ними кров. Мы все были счастливы. Потом Прейдол вышла замуж, и мать переехала к ней.
На неделе я ходил к ним в гости. Мать очень часто навещала нас в наших лавках и брала у нас деньги, чтобы посылать своей бедной сестре, поселившейся с мужем в Низимии, городе в далекой восточной провинции Халифской империи. Даже когда мы жили в Урльскиндере, мать считала своим долгом помогать сестре, которая была беднее нас. Когда она ходила на рынок, то по дороге домой заходила к сестре, которая тогда еще не отбыла в Низимию и у которой дом был полон детей, и оставляла ей немного еды и лишь потом шла к себе. Мы все об этом знали, кроме моего отца, но никто из нас, детей, ни разу и словом не обмолвился.
