Некоторое время наша мать была всем довольна. Она посылала деньги и письма сестре и в ответ получала письма — до начала нескольких войн, которые Халиф повел с собственным народом. Переписка с империей внезапно оборвалась. Никаких больше писем из Урльскиндера и Низимии не приходило, и наша мать забеспокоилась. Мы уверяли ее, что войны продлятся не больше полугода. Так все тогда думали. Но с каждым проходящим месяцем она волновалась и тревожилась все больше и совершенно переменилась.
Она часами сидела у себя в комнате, часто молча. Однажды вечером, когда мы сидели в столовой и приятно беседовали, наша мать спустилась очень расстроенная и со слезами спросила, как может быть такое, чтобы не пропускали письма сестры. Она умоляла, чтобы мы все вместе пошли к Халифу и спросили, как он может допускать, чтобы сестры так долго ничего не знали друг о друге. Как он может допускать такое! Такая мука была в ее вопросе, что мы испытали боль большую, чем могли бы стерпеть.
Через несколько дней мы пережили первую с самого нашего прибытия в Морроу смерть в семье. Почему-то я всегда буду связывать горе матери и эту смерть. Прейдол заболела от ржи, пораженной микофитом. Остальные поправились, но у Прейдол болезнь становилась все тяжелее. От нее она не могла удерживать в себе пищу, и цвет кожи у нее так изменился, что она стала почти прозрачной. Четыре дня спустя она умерла. Это нас потрясло. Мы плакали много дней. Мы столько пережили и, добившись так много, наверное, думали, что вынесем все на свете. Омывая ее тело перед похоронами и зная страдания, которые она претерпела в Урльскиндере, я понял, что никогда этого не забуду. Тогда, на кладбище, обнимая мать, я впервые горевал о нашей родине.
В настоящее время все мы, первоначальные Хоэгботтоны, умножились и породнились с другими семьями. Так как агенты «Фрэнкрайт и Льюден» были к нам враждебны, мы распространились в Никею, в Стоктон, а теперь, когда я это пишу, еще и в Амбру. Из восьми моих родичей большинство ушли в мир иной, включая всего два года назад нашу мать. Дети и дети их детей не знают, кто они и как приехали в Морроу. Они здесь живут, и этого для них достаточно. Они не такие, как мы: проницательнее и не столь мягкие (хотя и посмеются, если это прочтут). Кое-кто из наших людей до сих пор живет в Якуде под ярмом Халифа. Мы о них ничего не слышали, но после окончания войн посылали в Якуду деньги — каждый своим родным. Однажды мы попытались послать в Якуду крупную сумму через министров Халифа. Мы сказали, что деньги предназначены всем в Якуде, даже тем, кто переселился туда из дальних стран и помогал нас изгнать. Мы сделали это, чтобы избежать зависти и недобрых чувств.
Не помню, сколько там было денег, но сумма была очень большая, и они ее так и не получили. Некоторое время спустя в Морроу приехал один вождь из Якуды, бледнокожий человек, чей род берет свое начало на далеком Западе, и мы устроили встречу. Он был хорошим оратором. Он говорил долго-долго. Он сказал, что Халифу лучше знать, кто нуждается, и что если министры Халифа не отдали деньги народу в Якуде, то, несомненно, лишь потому, что в другом месте они были нужнее. Мы были наивны. Тогда мы еще не слышали о злодеяниях, чинимых именем Халифа, и не могли знать, что в последующие месяцы многие из оставшихся в Якуде будут согнаны со своих земель и перебиты.
Через много лет после того, как утихли гонения, мы попытались выяснить что-нибудь про Якуду и как последнее средство послали письма краевому чиновнику той области. Ответа мы не получили. Позднее до нас дошла история о том, что Халиф велел перегородить реку дамбой и затопить долину. Странно было думать, что наша родина погибла под водой: наши дома, наши города, наши леса — все ушло под воду. Годами я рассказывал людям, что это неправда, но недавно понял, что это не важно. Хюггбоуттенов там не осталось.
Много ночей кряду мне видится один и тот же сон. Вероятно, это не столько сон, сколько мечта. Мне хотелось бы поведать этот сон моим детям, но не знаю, будет ли он для них хоть что-нибудь значить. Боюсь, ничего.
Во сне мы с братьями едем верхом по долине, которой никогда не видели, вверх по склонам теснящих реку холмов. Впереди галлопом скачут наши родители, и мы пытаемся их догнать. Солнце играет тенями в кронах деревьев. Мы смеемся на скаку, а кустарники хлещут нас по кожаным сапогам. Река — точно лента серебряного света впереди. Кони очень быстрые. И мы счастливы от того, что мы дома.
В зале имелись в наличии следующие объекты по пунктам (впоследствии некоторые из них были включены в опись на поблекших желтых листах, разлинованных синим и миропомазанных толикой плесени):
— 24 транспортировочных ящика, поставленных один на другой в штабеля по три. На одном ящике стояли
