Ткнув под подбородок Дардену длинный узкий клинок, Дворак потянул за веревку, заставляя свою жертву подняться на колени и посмотреть в его испещренное рытвинами лицо. Невзирая на боль, Дарден охнул, ведь всего мгновение назад это лицо было совершенно другим.
В лице Дворака бушевало море противоречивых эмоций, его губы кривились, отражая страх и зависть, радость, ненависть и печаль, будто, вобрав в себя карту мира, он вобрал в себя весь его опыт и это свело его с ума. В глазах Дворака Дарден увидел истинную отчужденность карлика от мира, а на его лице — блаженную улыбку безвозвратно проклятых, ибо его кожа и мышцы хранили память о чувствах, пусть даже разум за плотью о них позабыл.
— Во имя Господа, Дворак! — выдохнул Дарден.
Рот карлика открылся, щелкнул язык, потом раздался голос, отдаленный и слабый, как воспоминание:
— Вы пойдете со мной, сэр. Поднимайтесь.
Он свирепо дернул за веревку. Издав булькающий звук, Дарден просунул пальцы между веревкой и шеей.
— Поднимайся, я сказал.
Дарден лишь застонал и перекатился на бок.
— Не могу.
Острие ножа укололо его в загривок.
— Мямля! Вставай, или я убью тебя прямо здесь.
Дарден заставил себя встать на ноги, хотя голова у него кружилась, и после такого удара желудок, казалось, уже не оправится. Он избегал встречаться взглядом с Двораком. Заглянуть его глаза означало бы удостовериться, что он имеет дело с чудовищем.
— Я священник.
— Знаю, — отозвался карлик.
— Твоя душа будет гореть в аду, — сказал Дарден.
Раскат хохота.
— Я там родился, сэр. На моем лице играет адское пламя. А теперь будьте любезны пойти вперед. И не бежать. И голоса не подавать. Только попробуйте, и я вас задушу и распорю живот на том самом месте.
— У меня есть деньги, — выдавил Дарден, все еще пытаясь набрать в легкие воздуха. — У меня есть золото.
— И мы его заберем. Идите. Времени не так много.
— Куда мы идем?
— Когда придем, узнаете.
Когда Дарден все еще не двинулся с места, Дворак толкнул его вперед, и ему ничего не оставалось, кроме как идти. Дворак был от него так близко, что ему казалось, он чувствует острие клинка у поясницы.
Зеленый свет луны раскрашивал все вокруг оттенками жаб и мертвой травы. Все, кроме костров. Костры ревели призывную песнь пламени, пока у каждого не собиралась толпа — танцевать, кричать и драться. Дарден быстро понял, что Дворак ведет его таким путем (по одному переулку за другим, через баррикады), лишь бы держаться подальше от людей. Ни дуновения прохлады не было теперь в городе, ведь за каждым углом, за который они сворачивали, их встречало сухое и едкое поскрипывание пламени. Со всех сторон возникали из тумана дома — темные, безмолвные, угрожающе.
Когда они шли по мосту над темной водой, загустевшей от стоков и мусора празднества, им встретился ковылявший мужчина. Левое ухо у него было отрезано. К груди он прижимал кусок чьей-то ноги. Он стонал и, завидев Дардена, но не Дворака, ведь карлика скрывали тени, закричал: «Остановите их! Остановите!», а после пошел своей дорогой во тьму, впрочем, Дарден все равно ничем не мог бы ему помочь. Довольно скоро, взяв кровавый след, из проулка вывалилась улюлюкающая ватага из десятка юнцов с руками по локоть в запекшейся крови, но уже ищущих новую жертву. Дардена они встретили насмешками и свистом, но, увидев, что он пленник, снова сосредоточились на погоне за своей добычей.
Дома превратились в черные с зеленым отблеском тени, улица — в выщербленный с развороченной брусчаткой проулок, по обеим сторонам которого тянулись глухие стены.
Дардена пронзила длинная заноза страха, натягивая и без того напряженные нервы.
— Далеко еще? — спросил он.
— Нет. Уже совсем близко.
Туман сгустился настолько, что Дарден не видел разницы, смотреть на мир открыв глаза или зажмурившись. Впереди и позади себя он слышал шарканье многих ног, и тьма стала клаустрофобичной, душила запахами распада и гнили.
— За нами кто-то идет, — сказал Дарден.
— Вы ошибаетесь.
— Я их слышу!
— Молчите! Осталось недалеко. Доверьтесь мне.
«Доверьтесь мне»? Почувствовал ли Дворак иронию в этом ответе? Как глупо, что они вообще разговаривают, ведь в спину ему упирается нож, а впереди и сзади — сип приглушенного дыханья преследователей. От страха волоски у него на руках стали дыбом, а все чувства обострились, искажая и усиливая малейший звук.
Их путь окончился там, где деревья стояли реже и туман лежал не так плотно. С обеих сторон действительно высились стены, серые стены, которые внезапно обрывались в десяти метрах впереди, сменяясь хаосом теней, шелестевших и подрагивающих, будто опавшие листья на ветру, а ведь ветра не было и в помине.
В висках у Дардена тяжело ухало, дыхание замирало в груди. На другой улице, параллельной этой, но невидимой, обезумевшие часы отбивали время — с первого часа по одиннадцатый, — а гуляки давили на клаксоны, сквернословили или взывали к луне плачущими, далекими, слабеющими голосами.
