Желал того Лейк или нет, все аспекты картины сочетаются, чтобы создать у зрителя (даже у того, кто лишь подсознательно отмечает скрытые элементы) давящее ощущение беспокойства и ужаса, а также высвобождение от ужаса посредством мучительного, беззвучного крика человека в окне. Этот персонаж дает нам единственный во всей картине намек на движение, так как убегающий ловец насекомых уже остался в прошлом, и кости здания тоже ушли в прошлое. Лишь отчаявшийся человек в окне еще жив, навеки заключен в настоящем. Более того, хотя он брошен на произвол судьбы ловцом насекомых и пронзен тенью, которая, вероятно, является манифестацией его собственного страха, свет никогда его не оставляет и не предает. Краски Лейка, как заметил Вентури, «скорее звучные, чем яркие, и заключенный в них свет не столько физическая, сколько духовная эманация». — Из «Краткого обзора творчества Мартина Лейка и его „Приглашения на казнь“» Дженис Шрик для «Хоэгботтоновского путеводителя по Амбре», 5-е издание.
Следующий день Лейк провел в попытках забыть ночной кошмар. Чтобы избавиться от мучительного осадка, он ушел из квартиры — но лишь после суровой лекции дамы Труфф о том, как громкий шум среди ночи говорит о безразличии ко сну других жильцов, а за спиной у нее несколько соседей, которые не пришли ему на помощь, но явно слышали крики, поглядывали на него с любопытством.
Наконец, понеся свое наказание, он с папкой под мышкой преодолел оживленные улицы до «Галереи тайных увлечений». В папке лежали два новых этюда — оба рук отца, как он их помнил: раскрытые, точно крылья, ладони, а по ним в изобилии ползают насекомые: немки, цикады, мотыльки, бабочки, палочники, богомолы. Он работал над ними много лет. У отца были восхитительно загубленные руки, многократно искусанные и изжаленные, но элегантные и гладкие, похожие на белый мрамор.
В дверях его встретила владелица галереи, строгая сутулая женщина с расчетливым взглядом холодных голубых глаз. Сегодня утром она оделась в щегольский мужской костюм с белой рубашкой, рукава которой были застегнуты запонками, словно бы изготовленными из бумажных салфеток. Привстав на цыпочки для ритуального поцелуя в щеку, она объяснила, что низенький, дородный господин, в настоящий момент отбрасывающий свою круглую тень на дальний угол зала, проявил интерес к одной из работ Лейка, и как удачно, что он заглянул, и что пока она продолжает его «распалять» (к немалому изумлению Лейка, она так и сказала «распалять»; он что теперь, жиголо?), ему бы следовало положить папку и спустя уместные пять минут подойти и представиться, ну вот и молодец. И она вприпрыжку побежала к потенциальному клиенту, оставив Лейка сгорать от стыда за нее, — никто бы не сказал, что Дженис Шрик не хватало энергии.
Лейк положил папку на ближайший стол, — со стен на него свирепо смотрели произведения бесчисленных конкурентов. Единственно стоящей картиной здесь (помимо работ самого Лейка, конечно) была миниатюра под названием «Янтарь Амбры» кисти Роджера Мандибулы, великой находки Шрик, который без ведома галерейщицы создавал свои тонкие оттенки янтарного на основе ушной серы известной оперной дивы, имевшей несчастье уснуть за столиком кафе, где Мандибула смешивал свои краски. Из-за этого, всякий раз при виде картины, Лейк не мог удержаться от смешка.
Через минуту Лейк подошел к Шрик и кругленькому господину, чтобы завязать с ним очередной пустой раболепный разговор, от которого его тошнило.
— Да, я художник.
— Максвелл Библий. Рад познакомиться.
— Взаимно… Библий. Крайне редко встретишь истинного ценителя живописи.
От Библия пахло брюквой. Лейк никак не мог с этим смириться. От Библия пахло брюквой. Ему стоило большого труда не сказать: «Библий бережет брюквы в больших бутылках…»
— Э… вы… э… вы так хорошо обращаетесь… э-э-э… с красками, — сказал Библий.
— Как вы проницательны! Ты слышала, что он сказал, Дженис? — Лейк повернулся к галерейщице.
Шрик нервно кивнула.
— Мистер Библий бизнесмен, но всегда хотел быть… — («Брюквой?» — подумал Лейк, но нет): — критиком, — закончила Шрик.
— Да, восхитительные тона, — сказал Библий, на сей раз с большей уверенностью.
— Пустое, — отозвался Лейк. — Истинный художник способен совладать даже с самым неподатливым освещением.
— Верю, верю. Думаю, эта штука будет хорошо смотреться на кухне, рядом с вышивкой жены.
— На кухне, рядом с вышивкой жены, — бесцветным эхом повторил Лейк и выдавил морозную улыбку.
— Но я все спрашиваю себя, не велика ли она…
— Она меньше, чем кажется, — вставила Шрик, на взгляд Лейка, несколько жалобно.
— Но я мог бы ее подправить, обрезать, например, — сказал, буравя взглядом галерейщицу, Лейк.
Кивнув, Библий взял себя за подбородок и погрузился в восторженное обдумывание возможностей.
— Или, скажем, распилить на четыре части, и тогда вы можете купить ту четверть, которая вам больше всего понравится, — продолжал Лейк. — Или даже на восемь частей, если вам так больше подойдет?
Библий уставился на него пустым непонимающим взглядом, но тут вмешалась Шрик:
