Вернувшись к себе работать над коллажами для мистера Кашмира, Лейк определенно чувствовал себя не в своей тарелке. В дополнение к разочарованию от посещения галереи, он по дороге домой раскошелился на жирную сардельку, которая теперь залегла у него в животе точно еще одна петля кишок. Не помогало и то, что перед глазами у него то и дело, как бы он ни пытался его подавить, возникал человек из сна.
Тем не менее он исправно собрал страницы иллюстраций, которые вырвал из бракованных книг, купленных по дешевке у задней двери «Борхесовской книжной лавки», и принялся кромсать их ржавыми, заляпанными краской ножницами. Идеи для заказов приходили к нему благодаря не озарению, а хладнокровной переработке уже однажды сделанного. Он сознавал, что в последнее время обленился, превращая заказанные ему иллюстрации в буквальные «переводы» и глуша даже проблеск собственного воображения.
Но и это не объясняло, почему, после многочасовых трудов, от которых он время от времени отрывался, чтобы рассмотреть лежавшие на мольберте конверт и приглашение, он опустил глаза и обнаружил, что, тщательно вырезав из гравюры трио танцовщиц, так же осторожно отрезал им головы, а из туловищ наделал звездочек.
С отвращением к самому себе Лейк отшвырнул ножницы и дал загубленным танцовщицам упасть на пол точно экзотическое конфетти. Очевидно, что заказу мистера Кашмира придется подождать искры вдохновения. Тем временем день еще даже не начал клониться к вечеру, а потому он последует совету Рафф и поработает над чем-нибудь своим.
Подойдя к захламленному мольберту, Лейк расчистил себе место, переложив четыре или пять полотен в свалку на кровати, подтащил поближе табурет, достал и наколол чистый холст. И медленно начал мазками наносить на него краску. Несмотря на три года бесконечных заказов, знакомый запах свежей масляной краски бередил чувства, и — что еще лучше — свет из-за спины был резким и ясным, поэтому не было нужды одалживать у дамы Труфф фонарь.
Работая, Лейк не думал ни о сюжете, ни даже о том, как бы получше наложить краски, просто создавал слой за слоем, счастливо ощущая давление кисти на полотно. Масло ему навязала несколько месяцев назад Рафф. В то время он наградил ее надменным, полным сомнений взглядом, так как ее последним подарком были особые краски из смеси естественных пигментов и чернил пресноводного кальмара. Лейк пользовался ими неделю, прежде чем его первые этюды начали тускнеть; вскоре все холсты были так же пусты, как и раньше. Когда они в следующий раз встретились в кафе, Рафф, всегда пытающаяся отыскать хорошее в дурном, сказала, что он может стать знаменитым, продавая «исчезающие картины». Он же швырнул в нее коробкой. По счастью, промахнулся и попал в незнакомца — удивленного и удивительно красивого мужчину по имени Мерримонт.
Однако на сей раз идея Рафф как будто оказалась удачной. Он уже несколько лет не писал маслом и забыл, как легко с его помощью создается текстура, как краски сами себя простраивают. Особенно ему нравилось, как можно накладывать их одну на другую, создавая градации тени. Предположив, что нынешние неприятности преходящи (и что подрамник протянет до более удачных времен), он работал над цветом: изумрудная зелень, малахит, мох, лайм. Он привносил все новые и новые оттенки, пока не добился светящегося, сияющего фона. А потом темно-зеленым начал выводить лицо.
Лишь призыв к вечерней молитве из Религиозного квартала (пять торжественных ударов колокола с башни старого Труффидианского собора) пробудили Лейка из транса. Моргнув, он повернулся к окну, потом снова поглядел на холст. От потрясения и ужаса его пальцы разжались, и кисть со стуком упала на пол.
Звериный оскал открывал стеклянные клыки, тонкие губы раздвинула жестокая улыбка, а над сломанным носом, как два лихорадочных фонаря, горели глаза. На Лейка смотрело лицо из вчерашнего кошмара.
Долгое время он изучал картину. Его первый порыв — замазать ее и начать заново — постепенно уступил место второму, более глубокому — закончить. Он решил, что много лучше будет, если лицо останется на полотне, чем, будучи стерто, вернется мучить его в кошмарах. С легкой радостной дрожью он осознал, что картина разительно отличается от всего, что он делал раньше.
— Попался, — с издевкой сказал он лицу.
Оно смотрело на него жутковатыми глазами и молчало. Пусть себе улыбается с холста, ведь теперь оно улыбается не только ему одному. Теперь оно улыбается всему миру.
Лейк поработал еще несколько минут, придавая выразительности глазам, сужая скулы, но испытывал только облегчение: раз уж он пришел к мысли, что лицо принадлежит всему миру, что, возможно, оно всегда в нем было, то пусть оно будет законченным, чтобы ни одна его черточка никогда больше его не преследовала.
