Здесь, среди раскрасневшихся лиц, в игре света и тьмы, возле окутанных клубящимися тенями фасадов притаились тысячи сценок, только и ждущих внимания художника, но, углубившись в свою карту, Лейк видел в них сейчас лишь помехи.
Даже больше, чем просто помехи, потому что трудность маневрировать в этой толпе с тростью убедила Лейка подозвать наемную моторную повозку. Старая, роскошной модели повозка была уютнее, чем его квартира, и предусмотрительно украшена красными и зелеными флагами, и недостатка у нее было только два: тряска (скорее всего от разбавленного водой горючего) и большая, очень грязная овца, с которой ему пришлось делить заднее сиденье. Человек и овца посмотрели друг на друга с равным беспокойством, а водитель только улыбнулся и, извиняясь (перед человеком или перед овцой?), пожал плечами, и его повозка понеслась по узким улочкам. Как бы то ни было, Лейк сошел первым, высаженный на краю квартала, куда просил его отвезти. Напуганный водитель тронулся с места, как только Лейк ему заплатил. Без сомнения, из-за крюка, который он сделал, чтобы доставить художника, овца теперь опоздает на свидание.
Что до района, с северо-запада примыкающего к Религиозному кварталу, Лейк редко когда видел более мрачные. Четырех-пятиэтажным зданиям явно не хватало окон, и потому казалось, что они смотрят в другую сторону — вовнутрь, на лабиринт проулков и доходных домов, в один из которых сейчас направлялся Лейк. Эти безрадостные каменные громады показали Лейку, какое запустение ожидает в будущем его собственный доходный дом, когда «новое искусство» двинется дальше и оставит по себе лишь руины неисполненных обещаний. На стенах чернели следы пожаров, двери в первых этажах сгнили или были выломаны, когда-то нависавшие над ними козырьки и балконы разъела ржавчина. В некоторых местах Лейк замечал выглядывающие из известкового раствора кости — было время, когда мертвецов хоронили в стенах их собственных жилищ.
Достав приглашение, Лейк провел пальцами по алым и золотым прожилкам. Возможно, это и впрямь розыгрыш. Или пригласивший его просто осторожничает. Он заколебался, помешкал, но тут ему вновь вспомнился разговор с Рафф, а за ним собственное раздражение при виде лица Шрик, когда она пробормотала «Любопытные». Он судорожно вздохнул и направился в проулок меж двух зданий, ежась в тени высоких стен, под пустыми или треснувшими окнами, в чьих запыленных стеклах ему чудилось что-то хищное. Его трость стучала по мостовой — в гробовой тишине звук получался жалобный.
Наконец проулок вывел его на широкую улицу, заваленную мусором. Несколько свиней-кейбабари (сплошь хрюканье и кривые бивни) боролись с анемичного вида грибожителями за какие-то отбросы. Свет поблек до темно-синего, став холоднее воздуха. Отдаленный призыв на молитву из Религиозного квартала доносился точно из-под воды, казался криками утопающих в пучине.
В дрожащем свете публичного фонаря Лейк разобрал название улицы — Саламандра, — но не смог найти его на карте. Долгое время, в темноте, прерываемой неравномерно стоявшими фонарями, он шел в полном одиночестве, изучая таблички и не находя ни одной из улиц на карте. Гоня от себя мысли о том, что, наверное, уже заблудился, он пытался решить, как лучше всего запечатлеть на холсте окружившие его тени.
Постепенно он осознал, что темнота, которая раньше хотя бы прерывалась светом фонарей, теперь приобрела дымчатый характер, и он вообще ничего не видит. Туман. Наползший с реки Моль туман. Лейк выругался, проклиная свое невезение. Сперва погасли звезды, закрытые грузом теней и тупой, крадущейся яростью тумана. Это был злобный туман, издевательский туман, проедавший небо и пространство между предметами, поглощающий саму ночь. От него пахло рекой: илом и черноватой водой, рыбой и болотами. Он катился через Лейка, точно тот и не существовал вовсе. И тем самым Лейк тоже становился эфемерным, ведь больше не видел рук и ног, не чувствовал ничего, помимо липкой влаги тумана, когда он льнул к нему, ложился на него. Он превратился в призрак. Он свободен. У этого прокаженного тумана нет реальности. И пока он в нем, реальности нет и для него тоже.
Заблудился и потерялся, поворачивает то направо, то налево в грязно-белой вате, не зная, продвигается ли вперед или идет по собственным следам. Свобода обратилась вдруг в страх, в страх перед неведомым, в страх опоздать. Поэтому, углядев впереди тусклый огонек, он пошел быстрее, забыв о препятствиях, запнувшись о которые можно подвернуть ногу и даже упасть.
Через квартал он вышел к источнику света: к высокой, закутанной в зеленый плащ фигуре ловца насекомых, державшего большое круглое стекло, к которому сверху был прикреплен раскачивающийся, словно буек, фонарь. Как и большинство ловцов насекомых, чье ремесло породил голод, этот тоже был худым, с костлявыми, но сильными руками. Стекло у него было таким большим, что ему приходилось держать его обеими руками в рукавицах, и, стремясь добраться до света, о него разбивались кузнечики, мотыльки, жуки и летающие муравьи.
