Город в конце времён полностью

Джек делал свой выбор — вечный упрямец. Он любил родителей и хотел во всем быть похожим на отца.

Три дня спустя очередной удар убил Райана. Отца не стало. Одно дело дурачить простаков на потеху зрителям, развлекать их яркостью игры, и совсем другое — построить собственную жизнь на прочном, чудесном фундаменте воспоминаний, как хороших, так и плохих: жизнь без прорех, болезненную, но настоящую.

Гипс сняли как раз перед похоронами. Фокусники, комики, баскеры и актеры прибыли со всего штата Вашингтон, кое-кто из Орегона и Айдахо. Джереми даже не представлял, до какой степени отца любили — очередное свидетельство того, как мало ему было известно о действительно важных вещах.

Перед тем как покинуть мотель, Джереми открыл отцовский рундучок. Внутри он обнаружил стопку книг в бумажных обложках — по большей части романы Клайва Баркера и Джека Керуака (вот откуда он взял себе псевдоним), — три пары костюмов, пять комплектов сменного нижнего белья, из которых ему ничего не подошло, и серую шкатулку в бархатном мешочке. В ящичке хранился покореженный камень, как бы обоженный, но с крошечным красным глазком, который тускло светился в темноте.

«Бродячий» камень.

Сум-бегунок.

Райан никогда не рассказывал, где его раздобыл. Возможно, он принадлежал матушке.

Удача Джека переменилась. Не то чтобы она ему улыбнулась — во всяком случае, не по большому счету, — но все же переменилась.

— Мне бы хотелось… быть маленькой девочкой со множеством друзей, и чтобы я ходила в хорошую школу с хорошими учителями… чтобы я была просто нормальной девочкой. Да, мне бы хотелось вырасти нормальной, полюбить — без каких-либо снов… Мы с Джеком должны влюбиться друг в друга? Потому что ничего такого не происходит — по крайней мере, пока что…

Снаружи светлело небо. Окно под потолком поблескивало желто-зеленым светом, но Джек не знал, означает ли это утреннюю зарю. Не важно. Вероятно, рассветы вообще закончились. Не надо вставать и заниматься делами — ему и так вполне комфортабельно.

— Сколько еще нужно ждать?

Окно отбрасывало расплывчатый серебристый прямоугольник на противоположную стену.

Никакой реакции, и вдруг…

— Какое у тебя другое первое воспоминание?

Ответ нашелся на удивление быстро.

— Что-то меня несет. Я маленький, еще не знаю многих слов. Открывается дверь — дверь странная, она словно бы тает. А сейчас — я вижу мать и отца, только их не так называют — но все равно они мне как родители. Они меня любят. Заботятся. Их у меня отберут.

Он горько нахмурился, скрестил ноги, попробовал откинуться на спинку стула, но тот опасно затрещал, и Джек прикусил указательный палец. Только что сказанное не имело смысла, хотя от него веяло реальностью, подлинной и неоспоримой.

— Ты ведь об этом спрашиваешь. О моем другом первом воспоминании. Помню себя маленьким. А вот тут, сейчас, я не помню себя во младенчестве. Здесь я менее реален, чем в снах… Это неправильно. Идиотизм. Поверь мне на слово, это трижды идиотизм.

Джереми оглянулся по сторонам, внезапно перепугавшись — стало страшнее, чем в завязанном мешке на дне мини-фургона, чем на трансформированной улице, когда он, мокрый и покрытый синяками, лежал возле сточной канавы, уронив в нее руку…

— Это тебя называют Мнемозиной?

По комнате пронесся вихрь — холодный, но вполне дружелюбный, дергающий его за рубашку, за штанины… Игривый. Печальный. Джереми моргнул, поерзал на стуле, затем решил просто сидеть и слушать. Негромкий шелест пришел снаружи, напоминая скорее звук ссыпаемого песка, чем шорох ветра — и больше ничего. Падающий песок или бесконечный набег крошечных волн на пляж. В комнате стемнело. Никакого рассвета за окном. Джереми — нет, он вновь стал Джеком — понятия не имел, сколько прошло времени.

Он кинул взгляд через плечо.

— Эй?

Окно напоминало яму — даже рамы не видно, еле различима стена. Заметно похолодало.

— Все, что мне известно — ложь, — улыбнулся Джек, складывая руки на груди. — Понял. Я готов.

Он не мог просто так встать и покинуть комнату. Это означало бы, что он трус, что не способен пройти дурацкий тест, который все равно ничего не значил…

Часами спустя:

— Я отпрыгиваю от плохих ситуаций. Любой бы так поступил, кабы умел.

— Кого ты защищаешь — и кого ты оставляешь позади? Куда ты идешь, когда прыгаешь, — в свое другое «я»? Сколько всего тебя существует?

Джека пробил пот.

— Не знаю.