— Спасибо, — повторила миссис Кастивет, а мистер Кастивет что-то долго с присвистом бормотал, но разобрать можно было лишь слова «ее последние дни».
Они поднялись на лифте («О господи, — причитал ночной лифтер Диего. — Господи! Господи!»); с грустью посмотрели на окутанную отныне мрачной тайной дверь с табличкой «7-Эй» и по боковому коридору направились к своей квартире. Не снимая цепочки, мистер Кэллогг из квартиры «7-Джи» приоткрыл дверь и осведомился, что происходит внизу. Они рассказали.
Несколько минут они просидели на краешке кровати, рассуждая о том, какие могли быть у Терри причины покончить с собой. В конце концов, согласились они, разгадать, что привело к этой страшной смерти, свидетелями которой они едва не стали, можно будет лишь, когда Кастиветы расскажут им о содержании записки. Даже узнав, что было в записке, заметил Гай, они вовсе не обязательно получат исчерпывающий ответ, потому что, наверное, и сама Терри была не в состоянии все объяснить. Что-то привело ее к наркомании и что-то привело ее к смерти, но теперь уже слишком поздно, и, что это было, никто не узнает.
— Помнишь, что говорил Хатч? — спросила Розмари. — Про то, что здесь больше самоубийств, чем в других домах?
— Но, Роу, золотко, это же чушь, — возразил Гай, — вся эта болтовня насчет «опасной зоны».
— А Хатч в это верит.
— И все равно — чушь.
— Представляю, что он скажет, узнав, что произошло.
— А ты ему не говори, — посоветовал Гай. — Черта с дна он прочитает об этом в газетах.
В то утро началась забастовка нью-йоркских газетчиков и ходили слухи, что она может продолжаться месяц, если не больше.
Гай и Розмари разделись, приняли душ, возобновили прерванную игру в «скрэббл»[3], снова отложили ее, занялась любовью, потом извлекли из холодильника молоко и тарелку холодных спагетти. Около половины третьего, уже собравшись выключить свет, Гай вдруг вспомнил, что нужно проверить на телефонной станции, не звонили ли ему, и узнал, что получил роль в радиорекламе вин «Креста Бланка».
Вскоре он заснул, а Розмари еще долго ворочалась, и перед ее взором стояло превратившееся в кровавое месиво лицо Терри с единственным глазом, устремленным к небу. Но потом Розмари перенеслась мысленно в стены школы «Богоматерь». Сестра Агнесса грозила ей кулаками, повторяя, что она больше не будет главной старостой второго этажа.
— Иногда я просто поражаюсь, как ты вообще ухитряешься хоть чем-то руководить! — сказала сестра Агнесса.
Удар в стену с другой стороны разбудил Розмари, и она услышала голос миссис Кастивет:
— И пожалуйста, не надо мне сообщать, что говорила Лаура-Луиза, потому что это мне безразлично!
Розмари повернулась на другой бок и зарылась лицом в подушку.
Сестра Агнесса была в бешенстве. Ее свинячьи глазки сузились в щелочки, а ноздри раздувались, как всегда в такие минуты. Из-за Розмари пришлось заложить кирпичом все окна, и теперь «Богоматерь» вообще выбыла из соревнования на самую красивую школу, которое устраивал «Уорлд хералд».
— Если бы к моим словам прислушивались, нам бы не пришлось этого делать, — кричала с западным акцентом сестра Агнесса. — Мы бы теперь были уже в полной готовности, а не начинали с нуля!
Дядя Майк пытался утихомирить ее. Он был директором «Богоматери», которая переходами соединялась с его автомобильной мастерской в Омахе.
— Я же говорила тебе ни о чем ее заранее не предупреждать, — уже тише продолжала сестра Агнесса, злобно сверкая своими свинячьими глазками на Розмари. — Я говорила тебе, она не сможет постичь этого. У нас бы и потом осталось время во все ее посвятить.
(Розмари рассказала сестре Веронике о том, что окна заложат кирпичами, и сестра Вероника вычеркнула школу из соревнования; а так бы никто не заметил и они бы выиграли. И все же Розмари поступила правильно, как бы ни кипятилась сестра Агнесса. Католическая школа не должна побеждать обманом.)
— Кто угодно! Да, кто угодно! — сказала сестра Агнесса. — Нужно только, чтобы она была молода, здорова и не девственница. Не обязательно искать какую-то никчемную наркоманку и проститутку с улицы. Разве я сразу этого не говорила? Кто угодно, лишь бы молода, здорова и не девственница.
Это была какая-то бессмыслица. Даже дядя Майк ничего не понял; Розмари повернулась на другой бок. Теперь была уже суббота, и она, Брайан, Эдди и Джин стояли у конфетного прилавка перед кинозалом «Орфея» и собирались посмотреть «Источник» с Гарри Купером и Патрицией Нил, но только события происходили не на экране, а прямо в действительности, у них на глазах.
На следующей неделе, в понедельник утром, когда Розмари, накупив всяких продуктов, кончала их разбирать, раздался звонок в дверь. В «глазок» Розмари разглядела миссис Кастивет в бело-голубом платке, прикрывавшем накрученные на папильотки седые волосы. Ее торжественный взгляд был устремлен вперед, словно она ждала, что вот-вот щелкнет затвор фотоаппарата и ее снимут на паспорт.
Розмари открыла дверь и сказала:
— Здравствуйте, как поживаете?
— Хорошо, — уныло улыбаясь, отозвалась миссис Кастивет. — Можно зайти на минуточку?
