Перед глазами у меня то и дело вспыхивало изображение черно-белого киноэкрана, словно какой-то тест на сознание с обратным отсчетом — пять, четыре, три, два, один… На этом экране появилась в каком-то ослепительном сиянии Хлоя Роуз. Потом ее образ сменялся калейдоскопом других изображений — кровавые раны, нож, пистолет и мертвое тело, плавающее в бассейне, наполненном кровью. Потом Хлоя Роуз возвратилась, и она надрывно кричала. И была, как никогда, прекрасна. Потом за спиной у нее возникла какая-то мужская фигура — то ли Джон Старк, то ли Хьюб Гилплэйн. Мужчина этот подошел к зеркалу, и я увидел в его отражении себя. Но при этом я вроде бы сидел в зрительном зале. Но как же я мог быть одновременно и там, на экране? Потом это видение исчезло, и я увидел долговязого брюнета, запихивающего мертвое тело в машину. И видел другое мертвое тело, тоже плавающее в бассейне, полном крови, только здесь кровь была покрыта какой-то белой пеной. А потом был уже не бассейн, а морской берег, и прибой набегал то черной кровавой волной, то белой, то черной, то белой, и эта череда сменилась в конце кровавым перерезанным горлом. Потом раздался выстрел, и все исчезло. Затем были лошади на беговой дорожке, зрительские трибуны и опять Хлоя Роуз. Вновь трибуны, Митч, Долговязый и я пробираемся на них, держа в руках билетики. Лошади бегут по кругу. На трибунах стоят Джон Старк с Грегом Тэйлором и держатся за руки. И тут фотовспышка! Она совсем ослепила меня. Следом завершающий забег и финальный гудок, громкий трезвон в ушах…
Звук оказался телефонным звонком.
Какой-то голос сказал:
— Выключи свет!
Я попробовал глубоко вдохнуть и тут же закашлялся. Эти содрогания отозвались во всем теле жуткой пронзительной болью.
— Очень яркий свет. Выключи его и принеси мне выпить, — сказал голос.
Голосу никто не ответил, и это было хорошо — значит, я был один.
Я повернул голову, на звук телефона, но он уже перестал звонить. Если вообще звонил и если все это мне не померещилось.
Я пощупал рукой стену — стена на месте, это уже хорошо. Чего нельзя было сказать о моем дыхании, вот с ним у меня были проблемы. С огромным трудом я втянул в себя воздух, и выдох вызвал у меня жуткую нестерпимую боль под ребрами.
Держась за стену, я встал на колени и прислонился к ней спиной. Я же говорю, хорошая стена — благодаря ей я даже смог кое-как дотянуться до выключателя.
Погасив свет, я оказался в темноте. Оконце в ванной комнате было темным, и это означало, что я провалялся без сознания по меньшей мере пару часов.
Ну ладно, Фостер, давай как-то передвигайся теперь! Потихоньку, на четвереньках… А может, попробуешь встать на ноги?
Держась за дверную ручку, я кое-как умудрился встать на ноги, шатаясь, доплелся до кресла и плюхнулся на него. На постели валялась вырванная из газеты страница со статьей. Как это было мило с их стороны, что они оставили ее мне. Ну конечно, такие серьезные люди — разве они станут тырить газетный листок у потерявшего сознание человека? Да им просто надо устроиться работать в библиотеку — у таких библиотекарей не будет в читальном зале воровства.
Какое-то время я сидел в кресле, набираясь сил и учась заново дышать. Постепенно у меня это стало получаться. Даже с закрытыми глазами. Отрегулировав дыхание, я понял, что теперь надо выпить. Я встал с кресла, и на этот раз мне не казалось, что я еду на велосипеде, у которого колесо восьмеркой. Я налил себе неразбавленного вискаря и выпил его одним глотком, сразу же почувствовав внутри приятное жжение. Я наливал себе вторую порцию, когда снова зазвонил телефон. А может быть, он только сейчас зазвонил, а в первый раз мне просто показалось. Я посмотрел на телефон, стоявший на тумбочке возле кровати. Скорее всего, это звонил Поли Фишер, но у меня сейчас не было сил выслушивать то, что у него имелось для меня. Ничего, перезвонит завтра утром мне в офис, подумал я.
Со стаканом в руке направился к выключателю, а телефон продолжал названивать. От яркого света я даже зажмурился и выставил вперед руку со стаканом, словно инстинктивно отгораживаясь от удара.
Когда я осушил вторую порцию вискаря, у меня наладилось и зрение. Будильник на тумбочке показывал почти половину девятого. Из библиотеки я вышел около пяти — то есть я провалялся в отключке часа три, если, конечно, это не были уже следующие сутки.
Телефон буквально разрывался. Поли Фишер не мог быть таким настойчивым, но выяснять, кто это, я не хотел. Для Маркет-стрит было еще по-прежнему рановато, но ехать туда все равно надо. Потому что это моя работа, а вот все, что тут происходило, — просто что-то вроде хобби.
Я еще раз пробежал статью, вырванную из газеты. Гилплэйн все-таки сделал мне какое-то странное для него одолжение. Дал понять, что погибшая женщина была важнее, чем я мог подумать. Выглядело это ошибкой, какой человек вроде Гилплэйна никогда не допустил бы. Ну что ж, может быть, когда-нибудь я и узнаю, почему он сделал это.
