Он смерил меня подозрительным взглядом, но оставил мою реплику без ответа.
— Есть еще кое-что, — сказал я.
Он покачал головой, глядя перед собой.
— Сейчас вы скажете мне, что тот труп под сходнями на набережной тоже дело рук Мертона-младшего.
— Вы поразительно догадливы.
— О да, я догадлив. Например, догадываюсь, что мог бы сейчас треснуть вас рукояткой пистолета по голове. Вам показать, как я это делаю?
— Вы же сказали, что вам нравится, когда все по-честному.
— Нравится? Да мне все это вообще не нравится! — Он устало вздохнул. — Давайте-ка расскажите мне вкратце, а потом поедем в участок, и там можете распинаться сколько угодно долго.
— Томми и Грег Тэйлор были друзьями. Они шлялись по городу, ища местечко, где можно задвинуться. Думаю, Эрхардт Томми убил по дороге, а когда понял, что Тэйлор мог все видеть, позаботился и о нем тоже.
Он посмотрел на меня и проговорил задумчиво:
— Как изменился мир! Он не был таким, когда мы родились. Раньше человек, если убивал кого, то делал это, глядя ему в глаза, и делал это, только если имел на это основания. Поэтому по ночам все спали спокойно.
— И вы прямо вот верите в это?
— Да ни на секунду, — сказал он и вышел на улицу.
Я вышел следом за ним, оставив дверь открытой.
В полицейском участке я дал показания, но, по совету детектива Сэмьюэлса, о Дэниеле Мертоне упоминать не стал. Потом я поехал домой, позвонил Фишеру и рассказал ему все, что знал, не утаив ничего. А потом рухнул в постель и вырубился. Когда я проснулся, солнце светило вовсю, и я в той же помятой одежде, в которой спал, помчался на улицу за газетой.
На первой полосе о Мертоне не было ни слова — ни об отце, ни о сыне. Я принес газету домой и изучил ее вдоль и поперек, но не обнаружил там ни одной статьи или заметки о Мертонах или об убийстве Эрхардт. Тогда я снова побежал в киоск на углу и притащил домой еще три газеты и в них тоже просмотрел внимательно каждую статью. Ничего. Это, конечно, сильно усложняло дело — получалось, что мне как бы нечем теперь заняться.
Пока решал, стоит ли мне переодеться, я думал над тем, к кому мне наведаться. В итоге вышел из дома, так и не переодевшись. На студии мое имя числилось в списке на проходной. В приемной секретарша, только завидев меня, схватилась за телефонную трубку, но уже успела положить ее на рычажки к тому времени, когда я подошел к ее столу.
— Можете заходить, — сказала она без малейшего намека на какое бы то ни было выражение на лице.
Я прошел в кабинет. Сегодня шторы были раздвинуты, отчего помещение сразу стало просторным и светлым. Мертон сидел за своим рабочим столом над раскрытой папкой, еще три папки лежали чуть в сторонке. И теперь на столе стояло еще два телефонных аппарата. Возможно, он запирал их на ночь куда-нибудь в шкаф.
Мертон оторвался от своей папки и посмотрел на меня. Лицо его было суровым.
— Вы не в трауре? — спросил я.
— Хочешь не хочешь, а жизнь идет своим чередом, — ответил он.
Мы смотрели друг другу в глаза, наверное, с полминуты, потом я счел это занятие бесполезным и отвел взгляд.
— Надеюсь вы понимаете, что у меня не было намерения повесить на вас срок? — сказал он.
— Конечно. Ведь вполне достаточно и самоубийства. И в этом случае даже легче удержать историю в стороне от газет.
— Я могу удержать в стороне от газет все, что пожелаю.
— Это я уже заметил.
Он откинулся на спинку стула, и от бравады не осталось и следа. На меня смотрел усталый старик.
— Это необходимо было пресечь. Он зашел слишком далеко и уже не поддавался контролю.
— У меня нет проблем по поводу того, что вы сделали.
— Это не я.
И тут до меня дошло! Вот почему она сидела тогда в темноте.
— Ну, у вас еще остались близкие, — сказал я.
— По этой истории получился бы отличный фильм. Очень жаль, что не могу поставить. — И он снова склонился над своей раскрытой папкой. — У моего секретаря есть для вас чек. Я вписал туда сумму, но, если она покажется вам неправильной, секретарь может выписать вам другой чек. — И он перевернул страницу в папке, давая мне понять, что наш разговор закончен.
Секретарша молча вручила мне чек на… две с половиной тысячи долларов. Первым моим желанием было разорвать его и просто уйти, но потом я решил, что от этого никому легче не станет. Поэтому спустился вниз и сел в свою машину, чтобы нанести еще один, последний, визит.
Частная клиника Энока размещалась в двух прилегающих друг к другу особняках и еще пяти корпусах, выстроенных неким нефтяным магнатом во времена, когда кинематограф еще не поселился в Южной Калифорнии. Знаки вдоль дорожки, пролегавшей среди лужаек и рощиц, указывали путь на стоянку, расположенную перед восточным главным корпусом. На двери висела табличка с надписью «ПРИЕМНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ».
