Я перешел к шкафчику с другой стороны раковины — между плитой и холодильником. В верхнем ящике лежали ложки, вилки и столовые ножи, но самым острым из них был ножик для сливочного масла. В ящике пониже лежали разделочные ножи. Я взял в руки один — не очень длинный, но достаточно острый, чтобы порезать человека. Да, он мог быть тем самым ножом. Причин утверждать обратное не имелось. Впрочем, это мог определить только судмедэксперт, но я подозревал, что в данном случае судмедэксперт не проявит должного усердия. Полиция вообще любит «чистенькие» самоубийства, потому что они улучшают отчетность по раскрываемости, а на этот раз наверняка уж найдется кто-нибудь, кто надавит на следствие и заставит копов вспомнить, что дареному коню в зубы смотреть негоже. Я взял нож, обернув его своим носовым платком, и закрыл ящик.
Я не успел ступить оттуда и шагу, как услышал звук входной двери — она сначала открылась и потом с тихим щелчком захлопнулась. Потом я услышал, как включили свет, и его широкий луч высветил квадрат на полу кухни.
Застыв на месте, я стоял и прислушивался. Никакой реакции на труп в комнате я пока не услышал. Полицейские сначала постучали бы, и вообще их должно быть минимум двое, а тут — никакого разговора. Потом я услышал шаги. Они простучали по комнате и стихли где-то рядом с трупом Мертона. Это был звук высоких каблуков.
Я вышел на порог кухни. Вера Мертон стояла перед телом брата. Она была в той же одежде, в которой я уже видел ее сегодня. Наклонив голову, так что волосы скрывали ее лицо, она сунула руку в свою крохотную сумочку и извлекла из нее серебристый пистолет 22-го калибра.
— Вам это не потребуется. Он уже мертв, — сказал я, заходя в комнату.
Вера резко вскинула голову. Глаза у нее были покрасневшие от слез, и этого не мог скрыть даже умелый макияж. Рука с пистолетом тоже дернулась вверх, нацелив дуло мне прямо в грудь.
— Вы тогда хоть бы свет, что ли, погасили. Вас же могут увидеть с улицы в окно.
Она не оглянулась посмотреть, какое именно окно я имел в виду, и, продолжая направлять на меня пистолет, спросила:
— А что это за нож у вас?
Я переложил нож в руке так, чтобы он не выглядел угрожающе.
— Тут рядом с телом не хватает ножа, ну вот я и хотел приложить его для полноты картины. Так все будет выглядеть более правдоподобно. Так что пистолет вам точно не нужен.
Но она не опустила пистолет и снова спросила:
— Что вы здесь делаете?
— Ваш отец меня сюда направил. Полагаю, он хотел, чтобы это повесили на меня.
Лицо ее скривилось в болезненной гримасе, которой не мог скрыть никакой макияж.
— Он позвонил мне и сказал, что собирается вызвать полицию. Я просто хотела увидеть своими глазами… Я знала, что Томми…
— Я позабочусь обо всем, сейчас этим и занимаюсь. Уберите пистолет и погасите свет. У нас мало времени.
Вера опустила пистолет, но так и не двинулась с места. Она снова смотрела на мертвого брата, голова и плечи ее стали содрогаться — она, кажется, плакала.
Тогда я пошел и сам выключил свет.
— Откуда ваш отец узнал о том, что здесь произошло?
— Он заезжал сюда сегодня днем.
— Что-то многовато посетителей у вашего брата после смерти.
Я подошел, тщательно вытер платком нож, вложил его в руку мертвого Мертона, чтобы остались отпечатки пальцев, и потом положил на пол прямо под его свисающей рукой.
— Отец хотел обсудить варианты выбора, которые были у Томми. Как будто у Томми были какие-то варианты, — сказала у меня за спиной Вера.
Я глянул в окно — полиции пока вроде бы не было. Но даже при погашенном свете нас могли увидеть снаружи, поэтому я взял ее за руку и сказал:
— Нам надо уходить. Где вы оставили машину?
Но Вера даже не пошелохнулась.
— У нас будут неприятности, да?
— Ничего такого, чего нельзя было бы поправить небольшими усилиями.
Она посмотрела на меня, но я не мог разглядеть выражения ее глаз в темноте.
— Небольшими усилиями! — В голосе ее звучали истеричные нотки. — Вы знаете, что вытворял Томми? Что мы позволяли ему вытворять снова и снова!
Взяв у нее из рук сумочку и пистолет, я убрал оружие в сумочку.
— Да. Я видел его работу вчера и должен вам сказать, это выглядело гораздо хуже, чем вот эта картина.
Она снова посмотрела на брата.
— У него не было больше выбора.
— Может, не было, а может, был. Следовало вынудить его пойти в полицию и сдаться или оказать ему какую-то помощь. Как-то заставить завязать с этим. Но теперь уже не важно — теперь у него уж точно нет выбора.
— У меня больше нет выбора. И теперь…
— Не говорите сейчас ничего! Ничего больше не говорите! Ваш отец нанял меня, и поэтому я помогаю вам выпутаться из этой истории, но если услышу сейчас некоторые факты, то нам с вами придется впутать сюда представителей закона. Вы это понимаете?
Она кивнула.
Я снова глянул в окно и увидел паркующуюся на противоположной стороне улицы патрульную машину. Снова схватив ее за руку, я сказал:
— Пойдемте! У нас больше нет времени!
