Лиз потянулась над столом и мягко взяла меня за руку. Несмотря на все мои усилия, я заплакал. Я оплакивал мою мать, себя, моего умершего друга Лучесси, которого я подвел, понимая это. Наверняка я мог что-то сделать, что-нибудь сказать. Я понимал это даже не из-за той записки в его кармане. Факт заключался в том, что я был жив, а он – мертв, и я был единственным из людей, который был способен понять, как больно жить в мире, в котором ты никому не нужен. Мне не хотелось убирать руку, казалось, это было единственное, что удерживало меня на земле. Я был будто во сне, в котором летел и никак не мог опуститься на землю, если бы не эта женщина, которая спасала меня.
– Всё хорошо, – заговорила Лиз. – Всё хорошо, всё хорошо…
Тянулось время. Мы шли, даже не знаю куда. Лиз всё так же держала меня за руку. Я ощутил близость воды, а потом увидел Гудзон. Полуразвалившиеся причалы протянулись от берега, будто длинные пальцы. На другом берегу широкой реки горели огни Хобокена, диорама города и его жизни. В воздухе пахло морской солью и камнем. У берега был парк, или что-то в этом роде, грязный и заброшенный. Он не выглядел безопасным, и мы пошли дальше, на север, вдоль Двенадцатой авеню, молча. Потом снова свернули на восток. До этого момента я вообще не думал о том, что будет дальше, но теперь задумался. За последний час Лиз рассказала мне то, что, уверен, не рассказывала никому, как и я. Конечно, я помнил о Джонасе, но мы были просто мужчиной и женщиной, которые поведали друг другу самые сокровенные тайны, сказали те слова, которые уже никогда не вернешь.
Мы вернулись в квартиру. Мы не говорили друг другу ни слова уже много минут. Напряжение висело в воздухе, его можно было потрогать рукой. Она тоже это чувствовала, конечно же. Я не мог в точности сказать, чего я хочу, лишь то, что я не хочу покидать ее, ни на минуту. Я тупо стоял посреди крохотной комнаты, лихорадочно пытаясь найти слова для того, что я чувствовал. Надо что-то сказать, а сказать я не мог ничего.
Нарушила молчание Лиз.
– Что ж, тогда мне придется взять это на себя, – сказала она. – Диван можно разложить. В шкафу простыни и одеяла. Если тебе что-то еще понадобится, скажи.
– Окей.
Я не мог заставить себя шагнуть к ней, хотя мне хотелось сделать это, очень хотелось. На одной чаше весов была Лиз, то, что мы рассказали друг другу, и тот факт, что я на самом деле любил ее, наверное, с того самого момента, как мы познакомились. На другой чаше весов был Джонас, человек, который дал мне новую жизнь.
– Твой друг Лучесси. Как его по имени звали?
Мне даже пришлось задуматься.
– Фрэнк. Но я его никогда так не звал.
– Как думаешь, почему он это сделал?
– Он любил одного человека. А она его не любила.
И лишь в это мгновение мысли в моей голове выстроились в одну цепочку, во всей их отчетливости. «Позвоните Фэннингу», – написал мой друг.
– Во сколько машина приедет? – спросила она.
– В восемь.
– Сам понимаешь, я с тобой поеду.
– Я рад, что поедешь.
Минуло мгновение.
– Что ж.
Лиз пошла к двери спальни, остановилась и обернулась.
– Знаешь, Стефани повезло. Говорю это на тот случай, если ты сам не понял.
И она ушла. Я разделся до трусов и лег на диван. В других обстоятельствах я бы почувствовал себя дураком, позволил бы себе подумать, что эта женщина разделит со мной постель. Однако на самом деле я ощутил облегчение. Лиз избрала достойный путь, решила за нас обоих. Я вдруг понял, что ни разу, ни когда мы сидели в ресторане, ни когда гуляли, я даже не вспомнил про Стефани, не подумал, что изменяю ей, хотя должен бы был. Прошедший день для меня был, будто год. Сквозь окно я слышал шум города, будто океанский прибой. Он будто проникал в мою грудь и колебался там в такт моему дыханию. Мое тело охватило изнеможение, и я вскоре уплыл в сон.
А через некоторое время проснулся. У меня было четкое ощущение, что на меня смотрят. Ощущение, как от слабого удара током, на лбу, так, будто меня поцеловали. Я приподнялся на локтях, ожидая увидеть, что кто-то стоит надо мной. Но комната была пуста, и я решил, что мне это приснилось.
Насчет похорон сказать особо нечего. Описывать подробности – значит, нарушать интимную тонкость этого, вторгаться в чужую боль. Всю службу я смотрел на Арианну, пытаясь понять, что она сейчас чувствует. Знала ли она? Мне очень хотелось, чтобы знала, но и не хотелось, поскольку она еще девочка. Ничего хорошего из этого не выйдет.
Я вежливо отказался, когда родные Лучесси пригласили меня на поминки. Лиз и я вернулись в квартиру, чтобы забрать мои вещи. На платформе Пенсильванского вокзала она обняла меня, а потом, с секунду подумав, поцеловала в щеку.
– Ну, окей?
Я даже не знал, кого она имеет в виду, меня или нас обоих.
– Конечно, – ответил я. – Лучше некуда.
– Если совсем загорюешь, звони.
