Временами шел снег и окончательно стирал пространства за пределами поезда. В снежном стекле отражались стаканы с рыжим чаем, сверкали ложки и подстаканники с вензелем «РЖД» – мама все пила чай, хрустела горчичными железнодорожными сухариками, наверно, чтоб не нервничать.
И с мамой тоже было много непонятного. Почему она скрывала правду? Он так и не решился спросить. Боялся, что для мамы этот повод приехать за документами – что-то вроде мести отцу, мол, посмотри, я все смогла сама, сын взрослый, смотри-смотри, мерзавец, сколько ты упустил. А Мур сомневался, что понравился бы отцу. Тот – геолог-экспедиционник, такие ценят сыновей крутых, у которых руки откуда надо растут, а Мур ниже всех парней в классе и кем быть – до сих пор не знает. Мама хочет, чтоб он стал экономистом. Отчиму – плевать кем, главное, чтоб на шее не сидел.
В Китай-то захотелось, когда отчим влез на пьедестал с этим карьерным достижением и завел лекцию, как надо ценить возможности, которые он, специалист незаменимый, им всем теперь предоставляет. Наверно, Китай – идея крутая, другая жизнь и все такое, даже отчима можно бы потерпеть.
Но Урал – это тоже другая жизнь. И возможности. Самый край Европы, за горами – уже Азия. И город этот, на холмах, прорезанных логами, на берегу широченной реки, за которой синий океан тайги, правда странный. Как будто на голограмму современного многоэтажного города с бесшумными сверкающими трамваями и красными автобусами наложили другую – старинного городка с нарядными игрушечными особняками. Колдовство какое-то. Эти старинные домики среди теснин многоэтажек, заваленные снегом чуть ли не под самые крыши, со столбами белого дыма над трубами – серьезно, там печки топят! – казались декорациями к фильму про царскую Россию. У деда дом почти такой же, врос в грунт, как кусок уральской геологии, кирпичным первым этажом. А второй – из бревен, почерневших лет за двести-триста. Мур таких домов и не видел никогда. Наследство, ага. И двор еще, и… Неужели в домике этом правда можно пожить?
А дед-то добрый. Он обрадовался Муру. Может, ему не важно, какой Мур, тощий или мощный? Главное, что внук.
– Давай за дедом и к нотариусу скорей. Потом я в гостиницу, – сказала мама, не отрываясь от экрана телефона. – Ты со мной, или у деда уже останешься?
– Я хочу с ним поговорить.
– Ох, ну зачем тебе это все? Пожил бы до лета один, – опять завела мама волшебную сказку, которая с сегодняшнего дня уже не имела значения. А мама все в нее верила: – Подучил бы китайский, приехал к нам, поступил бы в университет, потом…
– Мам, не начинай опять. Я справлюсь. Сама подумай, на кой я вам там сейчас? Какой мне там университет без языка? Осмотрюсь тут, а там и лето, и день рождения. Никакого разрешения не надо будет, захочу – действительно к вам приеду. На каникулы.
– А может, и правда, тут поступить проще, а потом в Петербург переведешься. Господибожетымой, обидно. Я так старалась уехать, а ты…
– Мам, да ну что ты сразу? Что я тебе, деревяшка, чтоб меня гвоздями к одному городу приколачивать? Мир большой, городов много. Поживу, посмотрю. Тут вон как интересно.
– И девочки красивые.
– Девочки везде красивые.
– Эта малахитница – хитрая какая-то, мне показалось.
– Ну мам!
– И дед тоже чего-то хитрит. Может, пестерь передать хочет?
– Что передать?
– А, так, суеверия… Давай уедем, Мурашка? Ну, не поедешь с нами сразу, правда один поживешь до лета, все-таки подготовка, репетиторы…
– Мам, обещаю, что поступлю летом, не волнуйся. А вообще… Ну пойми. Я просто не хочу быть лишним. Я уж столько лет… терплю. А тут отчима нет, терпеть не надо будет! Можно просто жить. Тут я вроде не лишний, вон как дед обрадовался. Да, и разобраться надо. И вообще – мам, ты только посмотри, какое тут все… Даже мороз не злой, а зима – синяя. Как в волшебном мире. Другое.
– Другое, да. Ты поэт, Мурашка, – грустно сказала мама. – Хочется – оставайся. Я же счастья для тебя хочу. Но мне страшно. Раньше на глазах тебя держала и знала, что ты в безопасности, а теперь живи и бойся, как ты тут. Урал – опасный край, другой, люди другие. Не злые, да, но… Не знаю. Другие.
Гирлянду пришлось перепаивать, звук устанавливать, потом декорации таскать – да хоть сто декораций, этих фанерных щитов, хоть тысячу, раз об этом та самая одноклассница Богодай попросила.
Глаза у нее большие зеленые или неизвестно какие там под малахитом, но это и не важно. А еще она умная. Как слушала, как смотрела! Зовут ее смешно, «Долли», но Мур быстро привык. А еще как карамелька на вкус, сладкая ледышка – Долли. Долли Богодай. На самом деле просто Дашка она, но вот вычитала в десятом классе в «Анне Карениной», что там героиню Дарью Облонскую как-то неожиданно не по-русски «Долли» зовут, и сразу решила, что так, мол, взрослее. Мур совершенно обалдел от «Анны Карениной» – кто ж сейчас такое читает? Точно, здесь другой мир, другие люди. Он-то еле «Войну и мир» домучил в десятом, да и то лишь из-за Пьера, тезка же, Петр. А Муром он сам себя прозвал года в три. Нормальное имя, может, и короткое, но зато только его.
