После двадцать четвертого года ее личная жизнь как-то пошла на убыль. Она делала много мелкой незаметной работы, ездила по кооперативным делам в разные уездные города. Зарплата была маленькая, приходилось содержать и мать, и брата, живущих где-то за городом. Хлеба получали мало, как на иждивенцев, а исключительная честность не позволяла Наде пользоваться бесплатно или за маленькую цену продуктами кооперативной торговли, как это делали многие. Пальто, все носильные вещи износились мало-помалу. Надя пыталась перешивать все для сестры, но приходилось отдавать ей платья, которые достались самой Наде по ордеру. Так я и запомнила ее в облезлом меховом пальто, с протершимися рукавами, в шапке-бескозырке с наушниками, с тяжелым портфелем под мышкой, набитым бумагами.
Ее сестра Маруся тоже похудела, стала болеть, а мама совсем одряхлела. С началом НЭПа администрация гостиницы «Метрополь» начала выживать коммунистов из занимаемых ими «номеров люкс». В самом начале тридцатых годов Надя еще жила в «Метрополе», и я навещала ее в мои редкие приезды. Помню в 1931 году Ленинградский Союз композиторов командировал меня в Среднюю Азию вместе с Любовью Львовной Штрейхер[368], чтобы собрать народные песни и создать музыкальное произведение о современной женщине Востока. Возвращаясь из Бухары и Самарканда, я была у Нади в «Метрополе». Администрация гостиницы выключила у нее свет; паровое отопление тоже не работало. Надя и Маруся сидели в темноте, при коптилке, на них было надето все теплое платье, имевшееся в запасе. Надя все же согрела для меня чашку кофе на электрической плитке, которую она включала в сеть фуксом (тайно от горничной). Надя сказала, что нашла квартиру где-то на Северной дороге и напишет мне. Очень долго от нее не было писем. Наконец в ноябре 32-го года пришла открытка, исписанная крупным Надиным почерком. Привожу ее целиком, она осталась надолго в моем архиве: «1/XI — 32 года. Лизетта, гоняю, как мокрый мышонок, так как тут без меня все сорок четыре нескладицы и нет дров. Сегодня есть достижение, получила разрешение на электропечку. Но предварительно сожгла предохранитель, и пребываем в темноте, пока не соблаговолит правление Р.Ж.К.Т. прислать мне монтера. Пишу на вокзале и потому скверно. Переложите гнев на милость и напишите мне — Станция Тайпинская Северной железной дороги. Улица Опанского, д. 1, кв. 6. Целую Вас и мамочку. Мише и Шуре жму лапы. Надя». Это не последнее письмо Нади. К сожалению, я уничтожила ее письма более поздних лет[369]. Годы были такие, что люди не хранили переписки. Наде жилось очень трудно на станции Тайпинская. Однажды она просила меня больше не писать ей и не искать ее. Я всполошилась: «Но почему же, Надина?» — «Вы не знаете этого человека[370]. Он жесток и неумолим».
От Надежды Алексеевой, приезжавшей в Ленинград, я узнала, что Надю арестовали и выслали в Йошкар-Олу. Кажется, этот город назывался раньше Тьмутаракань. Больше я не встречалась с Надеждой Островской, талантливым скульптором и хорошим товарищем.
Зима 1918–1919 годов была очень трудная. Мы были тогда в Северной Коммуне[371]. В ту зиму меня мобилизовали, и я получила назначенье в госпиталь — не помню его номера — на Лермонтовском проспекте. Это был госпиталь для выздоравливающих солдат, куда пересылали с ближних фронтов тех военнослужащих, которым предстояло пройти комиссию.
В то героическое время наряду с людьми самоотверженными, не жалеющими жизни для победы революции, было и немало таких, которые мечтали уйти от военной службы и устроить собственную жизнь. Эти люди пускались на всякие увертки, чтобы задурить голову врачам и добиться увольнения из армии. Имелась одна болезнь, которая освобождала безоговорочно от военной службы, это была эпилепсия. Но дать свидетельство о том, что человек болен эпилепсией, может только врач, лично присутствовавший во время припадка.
В нашем госпитале были десятки палат, наполненных эпилептиками, точнее — больными, желающими, чтобы их признали эпилептиками. Я узнала об этом в первую же ночь моего дежурства. Устав от бесчисленных историй болезни, которые надо было заполнять, аккуратно вписывая все то, что произошло в тот день с больным, — а сами больные строго следили за тем, чтобы все было вписано точно, — я с удовольствием согласилась отдежурить лишнюю ночь в неделю, за что и была освобождена от тягостного участия в комиссии. Мне было интересно не показывать больным, что я имею значение в комиссии врачей, а привлекала меня возможность иметь свободный вечер в теплом светлом помещении. Дежурная комната отапливалась, и в ней всегда бесперебойно горела электрическая лампочка.
Дома же в эту зиму вовсе не было тепла и было очень мало света.
Доктор Ильин, главный врач нашего госпиталя, мрачно согласился дать мне лишнее дежурство. «Но только не раздумайте, — сказал он, — я не могу менять расписания».
