— Мой отец был выслан на Кавказ, и Буачидзе взял меня в секретари, полностью мне доверяя. Я сидела за машинкой, когда в дверь сильно постучали и вошел незнакомый военный, бросился к Буачидзе, и оба оживленно заговорили по-французски. Я удивилась, но ничего не сказала.
«Это Лещинский, — пояснил Буачидзе, — знакомьтесь. Мы с ним вместе жили в Женеве, а раньше учились у Ленина в школе Лонжюмо».
Вера Сергеевна добавила:
— Я поздоровалась с ним, и меня поразили его ярко-синие глаза — таких я в жизни не видела. Тогда-то он и привез оружие.
Она положила на стол несколько фотографий: сделанный в Швейцарии снимок, где два брата Лещинские на прогулке, а в траве две женщины смотрят в аппарат; на втором снимке Пятигорск 1918 года — дети Оскара в белых костюмчиках и панамках; на третьем — растерянный Оскар стоит за спинкой скамейки, прижав к себе обоих малышей.
— В прошлом году в краеведческом музее Махачкалы я нашла потрясающий документ — расписку некоего поручика Нестева о том, что он принял заключенного Николая Савинкова для приведения в исполнение приговора о расстреле. Белые знали, что в их руках был большевик, но Лещинский скрыл свою фамилию, он выдал себя за брата террориста Бориса Савинкова — под этой фамилией и был расстрелян…
В феврале 1918 года, когда после болезни я оказалась без работы, на Невском неожиданно мне встретилась старая парижская приятельница Надя Островская. Мы сердечно обнялись. Потеряв Надю из виду с началом Германской войны, я ничего не знала о ее судьбе.
После того как я перестала посещать Парижскую группу содействия, Надя оставалась единственным человеком из этой группы, с которым я сохранила связь. Поэтому, встретив ее так неожиданно на Невском, я очень обрадовалась. Надя немедленно перешла в наступление и подвергла меня строгому допросу: «Где работаете, Лиза, что делаете? Ваши врачи саботируют? А вы?»
Я сказала ей, что не могу найти работу. Надя немедленно повела меня в бывший Мариинский дворец на Исаакиевской площади, где до революции помещался Государственный совет, а в феврале 1918 года была расквартирована Комиссия по эвакуации и оздоровлению Петрограда.
Надя познакомила меня с председателем этой комиссии товарищем Цветковым — анархистом, как она мне сказала. Она привела меня к нему, чтобы потребовать моего назначения врачом комиссии, но оказалось, что ему в тот же день несколько раньше уже рекомендовали другого врача.
Надя настаивала и заявила, что ручается за меня, — ее нельзя было так легко отвадить от принятого ею решения. Самое большое, на что она согласилась, это чтобы мы с доктором Левинсоном (фамилия другого кандидата на то же место) работали вдвоем. «За Полонскую я ручаюсь», — повторила Надя.
— Ну, а за Левинсона ручаются другие вполне ответственные товарищи, например товарищ Шадурская, — возразил Цветков.
— Прекрасно, — подхватила Надя, — соберите их вместе, и пусть они обсудят, что делать.
В тот же вечер мы встретились с доктором Левинсоном. Это был добродушный и восторженный, но очень самолюбивый человек, старше меня лет на тридцать. Он сказал, что у него имеется очень хорошая машинистка, которая никогда не саботировала, и что надо обсудить вместе с нею, как организовать и поставить канцелярию. В канцелярских делах я ровно ничего не понимала и отдала их в его руки.
С этого дня началась моя работа в Комиссии по эвакуации Петрограда, где я должна была заменить саботирующих врачей. Мы работали вдвоем с Михаилом Ивановичем Левинсоном, разделив рабочий день пополам, — с десяти часов до половины второго и с часа до пяти. Казалось бы, кому могло прийти в голову эвакуироваться из Петрограда? Оказывается, об этом думали многие, и прежде всего богатые, наиболее обеспеченные люди. Но уехать из Петрограда нельзя было без нашего разрешения, да еще в письменном виде. Советская власть сразу стала требовать пропуска для посадки в поезда дальнего следования на Украину и Кавказ. Но на Украину уже нельзя было ехать, оставались поезда в хлебные места Поволжья, а также на Дон. В Петрограде было плохое снабжение: не хватало сахара, белой муки, да и черная была в обрез. Все население жило по карточкам.
Во все стороны страны были разосланы «продовольственные отряды» из лучших, наиболее надежных рабочих, которым поручили изымать запасы хлеба в деревнях и отсылать их в голодные промышленные центры — Петроград и Москву.
Но не только продотряды, вглубь России двинулись и наиболее предприимчивые из обывателей, с мешками вещей для обмена, с пустыми чемоданами для желанной добычи. Сотни «мешочников» осаждали уходящие поезда. Да, советская власть отменила покупку билетов на поезда — садись на крышу, цепляйся за поручень, влезай в окно (кстати, окна давно были выбиты).
