– Прошу тишины в последний раз! – потребовал муж.
Шум, наконец, стихает, дяди и тети замирают, как школьники.
Перед ними – ректор, лауреат, заслуженный архитектор, автор таких-то трудов, а они вздумали его к себе приравнять, только потому, что имели честь учиться с ним в одной группе.
Вот если бы сейчас в кабинет вошел Иванов, мой Проша расстелился бы перед ним ковриком. Но Иванов на съемках. Он прислал трехминутный ролик с приветствием, мы его на торжественном заседании посмотрим. Иванов – гордость нашей альма-матер. Так получилось, что на киностудии, где он работал архитектором сцены, Никита Михалков снимал своего «Обломова». Он и Иванов подружились. Иванов переехал в Москву и стал известным режиссером.
Муж, добившись тишины, эксплуатирует ее изрядно, не замечая зевков, снисходительных усмешек, перешептывания, переглядывания.
Я признаю, что он воистину великолепен.
А вы? Трудно вам подыграть человеку, отдать ему должное, потешить? Дайте ему возможность развернуться. Себя показать. Что вам стоит? Вы только представьте себе то состояние, когда валишься с ног от усталости и шепчешь: все, не могу больше. Не могу изо дня в день одно и тоже повторять, повторять это все не могу, пропади все пропадом… Но какая-то сила снова и снова выносит тебя на кафедру, ты опять и опять оглядываешь зал, где шуршат тетрадки, щелкают ручки, скрипят стулья, где кашляют, чихают, шепчутся, смотрят на тебя или нет, твои глаза загораются, ты вновь и вновь начинаешь все сызнова, из года в год, изо дня в день открываешь свои конспекты и не заглядываешь в них, читаешь лекции потоку, наслаждаешься своим поставленным голосом, удачно ввертываешь студенческие словечки, пережидаешь невозмутимо, когда смолкнет смех, вдохновляешься еще больше, воодушевляешься своим умением держать аудиторию, сыплешь шутками и под восхищенный шум заканчиваешь лекцию. А молодняк веселится: во дает! мировой мужик! Рубаха-парень.
Он у меня красавец, он у меня такой, без слушателей пропадет.
– Подождите, а что здесь изменилось? – вскрикнул Дмитриев.
Я хотела сказать, раньше в этом кресле сидел наш ректор, Николай Семенович Алферов,* а теперь…
Но Славка указал на портрет. В наше время там висел Брежнев, теперь – президент.
Славка достал из портфеля бутылку. Раньше это был портвейн, теперь – благородное красное. И осматривается! В поисках стаканов.
– Фотографироваться зовут! Наш выпуск!
Мы спустились в вестибюль.
Нас поставили рядами. Мужчины взобрались на скамейки. Фотограф старался втиснуть нас всех в кадр. Десятов сидел в центре. Рядом с ним – нынешний ректор, проректор, Роза Устиновна, все такая же красивая, стройная, хоть ей и за шестьдесят.
Геру еще ни разу не удалось запечатлеть – только что был здесь, а на фотографии его нет.
Мне показалось, Прохор сейчас по старинке крикнет: слушайте, а теперь мы двинем туда-то… Но он важно помалкивал.
Ну же, мой муж, крикни, что тебе стоит, потусуйся вместе со всеми, в конце концов, ты же тоже человек. Они уйдут, и ты опять погрузишься в свою важность, ведь выдворение ненастоящее!
Но я тоже не крикну. Не побегу легкомысленно, что студенты подумают! Для меня же главное – сидеть в лукошке, выводить птенцов, прислушиваться к писку и, кудахча, учить их выискивать букашек, ковыряться и дожидаться, когда гадкий утенок станет лебедем… а тот помашет мне крылом, вот будет радость!
Я люблю свою работу, люблю преподавать, это мое призвание.
Я люблю распутывать и спутывать клубки студенческих страстей, грозя им изгнанием из моего лукошка. Я выпихиваю из него и сживаю со свету красивых и талантливых курочек. А юношей я поддерживаю всеми силами своей материнской натуры.
Мы поднялись на нашу кафедру, поболтали с заведующим (учился годом позже, чем мы). Прохор размашисто пожал ему руку, по-свойски похлопал по плечу, взял стул, сел наоборот, расставив ноги и облокотившись на спинку, рубаха-парень, я помню, как его любили в комитете, в группе, в стройотряде.
И теперь, когда он принял свою обычную позу, обычный вид, я увидела, как он все-таки изменился. Изменился, сохранив облик «комсомольского вожака».
Я наблюдала за ним. И что уж греха таить, наблюдала с улыбкой. Преуспевающая посредственность. Нет ничего труднее, чем преградить путь посредственности… где-то читала.
Все рассказывали, где и как, Прохор слушал. И было видно, как он доволен своей жизнью, своей женой, как наслаждается минутой покоя, возможностью поболтать… а думать о каких-то высоких материях ему ни к чему. Недосуг.
К нам заглянул Сидоров. У него – крупное архитектурное бюро. Не помню точно, но, кажется, это он мечтал застроить наш город высотками по типу Нью-Йорка. Вот и дорвался до воплощений – строит!
Он у нас – крутой!
Тут вошли две подружки, а с ними и Гера. Зина-то ладно, Зину я вижу чуть ли не каждый день, а Давыдову лет десять не видела. То она что-то строит в Дубае, то какие-то лекции в Париже читает.
Сколько ей?
Сколько и мне – пятьдесят с хвостиком. По ней не скажешь. Маленькая собачка до старости щенок.
Гера обнимал, целовал «щенка»:
