Ковбойкин с оперативниками, прибыв на место, продирался через темнеющий от непогоды мокрый лес. Мужчины шли через бурелом, сигнал навигатора иногда пропадал, но вскоре установилась чёткая связь, и они вышли к небольшой лачуге, что стояла посреди поляны. Парни обошли сараюшку кругом, Ковбойкин оглядел входную дверь, но они не нашли ничего необычного.
— Ну что? — спросил Латунин. — Заходим?
— Аккуратно, — Ковбойкин поднял ладонь. — Погорелов, открывай дверь.
Сергей потянул за ручку, створка с тихим стоном отвалилась, Латунин по кивку Ковбойкина вошёл внутрь, но здесь было просто пустое пространство и больше ничего. Мужчины огляделись, походили внутри и уже собрались на выход, как у Погорелова вдруг зазвонил телефон.
— Стоять на месте! — орал Визгликов. — Не двигаться, не открывать дверь, окна не открывать. Стоять на месте!
Тем временем, пока Глафира с Казаковым пытались понять, как им выбраться из подземелья и какой Глаше сделать выбор, а Ковбойкин с оперативниками зашёл в сарай, картинка на экране, куда смотрели Лисицына и Визгликов, на секунду исчезла и появилась снова, только теперь перед их глазами было три видимых сцены. На одной из них в темноте метались Польская и Казаков, на другой — Андрей лежал на кровати, а на третьей картинке по периметру сараюшки бродили Ковбойкин, Латунин и Погорелов.
Вдруг посреди экрана всплыла надпись: «А кого выберешь ты? И пока ты не решишь, если кто-то из них покинет свой периметр, значит, выбрали за тебя. А чтобы тебе было веселее, у тебя есть сутки для принятия решения. Время пошло. Удачи!»
Надпись пропала, но картинки остались, и сейчас Стас, который увидел, что оперативники собираются на выход, стал бешено набирать номер Погорелова. Потом опустошённый рухнул на стул и, взглянув на Лисицыну, сказал:
— Аня, я даю тебе честное слово, что я удавлю его, когда поймаю. И даже не думай, что кому-то из вас удастся меня остановить.
Таймер на экране компьютера начал немедленно отсчитывать сутки, которые могли стать последними в жизни многих близких Визгликову и Лисицыной людей. Анна уже добрых полчаса не отрываясь смотрела, как ветер снаружи развозит капли дождя по стёклам окна, а Визгликов просто молча наблюдал за тем, что творилось в объективах трёх камер.
— Ладно, — наконец сказал Стас, — поехали в контору к Ковбойкину. Пока наш единственный шанс — это то, что компьютерщики смогут что-то нарыть.
— У нас совсем не осталось людей, — устало проговорила Анна. — Только мы с тобой и Кирилл. Новых сотрудников нужно вводить в курс дела и смотреть, чтобы не напортачили, и, возможно, ставить под удар, потому что, — Анна помолчала, — недочеловек, который всё это устраивает, сказал, что в этом безумии должны участвовать все, кто ведёт дело.
— Но Журавлёв-то вроде без проблем уволился, — проговорил Визгликов.
— Точно! Марк! — воскликнула Анна Михайловна и стала набирать номер оперативника. — Марк, это Лисицына. Я слышала, ты в Питере. Отлично! С твоим начальством я договорюсь, ты нам сейчас очень нужен. Я тебе скину адрес, приезжай.
— Одним Журавлёвым сыт не будешь, — Стас со вздохом встал со стула, задержал взгляд на картинке монитора и пошёл к двери.
— Ну хоть что-то, — Аня покивала головой. — Сейчас нужно максимально сосредоточиться на том, чтобы всех спасти живыми. И заметь, если Ковбойкин и ребята знают, в чём дело, то Глаша и Казаков не знают. И мы не знаем, как там обстановка.
— Ну да, — вздохнул Стас, — и сколько есть времени у Андрея? И где Мишка? Одни вопросы без ответов.
— Поехали. У нас осталось очень мало времени, — Анна подхватила сумку и вслед за Визгликовым вышла из кабинета.
После того, что Глаша услышала, она сидела словно оглушённая. Окружающее пространство буквально погрузилось в вакуум, и сквозь толстую прослойку боли, саднившей во всём теле, не проходил даже голос Казакова.
— Глафира, очнись. Глаша! Глаша! — Юрий Арсеньевич уже несколько минут пытался привести девушку в чувство, но Польская сейчас была словно тряпичная кукла.
После того как в склепе проявился голос, она словно впала в анабиоз. Девушка сползла по стене, сложилась на полу в калачик, закрыла лицо руками и не двигалась.
— Да что ж такое, — Казаков с досады несколько раз стукнул по каменной двери, потом махнул рукой. — Бесполезно.
Внутрь склепа не проникало ни звука. Сейчас здесь стояла густая неподвижная тишина, изредка нарушаемая судорожными вздохами Глаши. Девушка сидела тихо, но иногда всхлипывала и затихала снова. В Глашином живом воображение было видно, как прямо отсюда, из этого склепа тянется невидимая нить к могиле Ильи. К человеку, который погиб исключительно по её вине, и чья тёплая кровь лилась ей на руки. Глафира не особо распространялась обо всех обстоятельствах того случая, она старалась как можно глубже засунуть в закоулки памяти звуки, запахи, ощущения и молящие последние слова Ильи:
— Ты ни в чём не виновата.
