Я дал сигнал Стоянчо, он — Алексию. Подождал, пока Алексий добрался до Мустафы и Колки. Потом — все вперед. В момент мы оказались на лестнице. Коридор, двери налево — темнота, голоса слышатся справа. Я толкнул дверь — и сразу же рассмеялся. Трое полицейских лежали, распластавшись на полу, будто занимались изучением приемов плавания, а наши отбирали у них пистолеты и обыскивали.
Я не стал в присутствии полицейских упрекать товарищей в том, что они не дали условного сигнала, а только спросил: «Что здесь происходит?»
Орлин не понял меня и улыбнулся:
— Да ничего. Они смирненькие, слушаются нас во всем!
— Как же, смирненькие! Это мы их усмирили, а попадись-ка им!.. — возразил Брайко.
В круглой жестяной печке потрескивал огонь. Вдоль двух стен — койки, напротив — стол, на нем — телефон, стаканы с вином, закуска. В пирамиде торчат винтовки.
— Ох-ох, дорогие мои бомбочки! — как всегда в таких случаях, шутливо проговорил Мустафа и принялся собирать оружие. Пахло портянками, сапожной ваксой, кислой капустой.
— Где четвертый? — Орлин задал этот вопрос так, что полицейские даже вздрогнули.
— Откуда вы знаете, что нас четверо? — выпучив глаза, ответил вопросом на вопрос низкорослый полицейский, а сам кивком головы показал на соседнюю комнату. Орлин и Колка привели из другой комнаты толстяка. Цвет его лица менялся на глазах — от красного до бледно-желтого, будто ему насосом то впрыскивали, то сразу же откачивали кровь.
— Добрый вечер, господа...
Мы с трудом разобрали, что он пробормотал: у него будто язык распух от страха.
Стоянчо сосредоточенно перелистал архивы и забрал их, чтобы изучить в спокойной обстановке. Полицейские все время говорили с нами угодливым тоном, когда услышали приказ раздеваться, просительно уставились на нас. Однако, не встретив сочувствия, вынуждены были подчиниться. Они путались в одежде; снимая бриджи, неуклюже подпрыгивали и падали на койки.
— Ну хватит, хватит вам прикидываться! — поторапливал их Стоянчо.
Раздевшись, полицейские стыдливо отворачивались. Я их понимал: человек всегда стыдится своей наготы, а ведь сейчас полицейским приходилось снимать одежду при исполнении служебных обязанностей...
— Но ведь... вы нас не...
И тонкий голос осекся, не будучи в состоянии произнести страшное слово. Это сказал высокий полицейский с совиным лицом.
— Подумаешь! — бросил я. — Мир и без вас обойдется!..
И этот верзила в отчаянии бросился на койку. Толстяк и еще один, черноглазый и плотный, поставили его на ноги.
— Почему вы стали полицейскими?
— Мобилизовали нас... насильно! — ответил толстяк.
— А почему вы такие «храбрые»? — с издевкой спросил Мустафа.
— Да ведь много ли нам платят?.. — промямлил толстяк.
Черноглазый оказался похитрее.
— Мы не хотим драться с вами, вы — народные...
Мы дружно рассмеялись, и он осекся; так и не узнали, кто мы такие, по его мнению.
Высокий продолжал выяснять мучительный вопрос о жизни и смерти.
— Мы ведь ничего плохого... Спросите народ!
— Да кого ни спросим, все говорят: головорезы.
Верзила опять упал на койку, но вдруг зазвонил телефон, и полицейский вскочил.
— Потише! — остановил его пистолетом Стоянчо и кивнул черноглазому.
Моментально «проинструктированный» легким прикосновением вальтера, полицейский (пусть, мол, оценят его подвиг!) сравнительно внятно объяснил господину Стойчеву, что все спокойно... А как он, наверное, сожалел, что не мог сказать, в какой они попали переплет! Мне самому вдруг захотелось сказать пару слов начальнику службы общественной безопасности в Пирдопе, с которым мы были старыми «приятелями», но этого сделать было нельзя.
По отношению к полицейским я испытывал чувство отвращения.
— Сейчас вы подлизываетесь, а ведь вы — убийцы.
— Нет, нет, господин! — подскочил низкорослый полицейский, до сего времени молчавший.
— Замолчи! Если не убийцы пока, то станете ими завтра!
— Нет, никогда! — и полицейский вытянул руки вверх, будто защищаясь от удара. Казалось, что сейчас он боялся не наказания, а того, что его действительно заставят убивать. И он еще раз закричал: — Никогда! Завтра же все брошу!
— Вот это уже умные слова!..
Я очень хотел бы сказать об этих людях хоть что-нибудь хорошее, но они сами себя унизили и не вызывают никаких чувств, кроме жалости. Ведь многие из них были простыми крестьянами, отцами семейств. А каково было бы их детям, если они увидели бы их в тот момент? Естественно, так рассуждаю я теперь, а тогда меня лишь радовало, что они такие жалкие. Мы часто сталкивались со свирепым упрямством, и очень важно было для нас увидеть врага жалким и ничтожным.
И что можно было сказать хорошего о них?..
Мы объяснили полицейским, что сейчас их не тронем, поскольку руки их не обагрены кровью, но в другой раз... Полицейский с совиным лицом сразу оживился и принялся клясться, что уйдет из полиции. Тот, что все время молчал, смотрел на нас с удивлением, растерянно: мы были для него жалкими разбойниками, а сейчас заставляли серьезно поразмыслить о жизни.
Мы приказали полицейским отнести свои матрацы на поляну к шоссе, улечься на них, завернувшись в два тулупа.
