— Теперь слушайте внимательно! Там проведете всю ночь и не вздумайте рыпаться. Весь лес окружен партизанами. Они не знают, что мы вас простили, а если увидят в нижнем белье, то наверняка примут за вурдалаков и пристрелят. Так что будьте умнее. Спокойной ночи!
На любезность они ответили любезностью:
— Спасибо вам за все. Счастливого пути!
Мы облили керосином пол, окна, двери. Вспыхнуло пламя. Тревожное, зовущее. Оно было видно и со стороны Софии, и со стороны Пирдопа. Почему же его не видели те, кто потом говорил, будто все время ждал сигнала?..
Мне и сегодня неприятно в этом признаваться. Опьяненные успехом (ведь все могло кончиться совсем по-другому), мы не довели дело до конца: огонь быстро погас. Почему мы поторопились и не разожгли огонь получше? Такой случай у нас был не один: мы уходили слишком быстро. Не из страха, честное слово, — по неопытности.
Ветер приносил запах гари. Позади нас огромная, тяжелая жар-птица взмахивала крыльями и никак не могла взлететь. Зато мы, казалось, летели по извилистым тропам Гылыбца. Тяжелый груз тянул нас вниз по склону, но это была приятная тяжесть — винтовки, пистолеты, патроны, гранаты, одеяла, одежда, сапоги. Мы даже отбивали строевой шаг. Про себя я напевал «Идет война народная».
— Только ты, Колка, так и остался босиком! — сочувственно похлопал его по плечу Алексий.
— Ну и нога у тебя! — добавил Орлин.
— Да ладно! — пытается быть оптимистом Колка. — Они же дегенераты, и ноги не как у людей.
— Недоразвитые, идиотики, — развивает эту тему Мустафа.
Вот подал голос Брайко. Я не видел его лица, но знал, что сейчас он нервно подергивает свои усы.
— Я бы их всех прикончил.
— Брайко, зачем ты так говоришь? Ведь мы вместе решали?
— Знаю, Андро, дорогой, но злость меня берет. Отпустить это мерзостное жандармское племя, когда оно у тебя в руках!..
...Они зверствовали двадцать лет. Бесились перед концом и позволяли себе все. А нам нельзя! Мы несли с собой великую правду, мы имели право судить и в то же время мы должны были постоянно взвешивать каждое слово и контролировать каждый свой шаг! Да, именно потому, что мы боролись за великое дело, оно не должно быть чем-то запятнанным. Однако мы имели право на гнев...
Придет день, и я пойму, что так обстоит дело и в отношении отдельных людей: иногда очень трудно быть до конца принципиальным. Подлец может себе позволить все, а ты, чувствуя свою правоту, должен отвечать ему с достоинством. И все-таки только так можно жить!..
Отпустив полицейских, мы сделали умный тактический шаг, особенно в тех условиях. Если бы мы истребляли полицейских поголовно, то тем самым принудили бы их защищаться до конца. Поняв же, что можно сдаться и тем самым спасти свою шкуру, они начали частенько пользоваться этим.
Уже на следующий вечер в самом дальнем конце Пирдопской околии, в Лыжене, мы со Стоянчо узнали продолжение этой истории.
Полицейские терпели-терпели, но уже приближался рассвет. Скоро появятся автомашины, повозки, пешеходы. Что будет, если их застанут в таком виде? И они влезли по двое в тулуп и отправились мелкой трусцой в путь. «Полуголым, через овраги и ложбины удалось добраться до села Долно Комарцы» — так повествует об этом полицейский доклад.
Однако крестьяне встают рано. Кто-то увидел, как полицейские входили в село, и понеслось от двора ко двору: «Выходите, посмотрите, какие горе-вояки идут!» Высовывались головы из-за ворот и калиток, раздавался смех, выкрики. Сзади-то полицейские еще кое-как прикрылись, а вот спереди — красота! Виднелись белые кальсоны, завязки волочились по грязи...
Кто сочинил по этому случаю песню, я не знаю, но дети пели:
Потом рассказывали, что, если какой-нибудь полицейский начинал придираться, всегда находился бойкий крестьянин, который говорил: «Подожди, не выламывайся, а то, знаешь, придется тебе без штанов по улицам пройтись».
— И говорить нечего! Это — лучшая из проведенных нами операций! — категорически заявляет Гошо (он же Шомпол).
— Чушь! Если бы мы их всех до одного не перебили... Не говори, а то плакать хочется!
— Э, зато они разбежались, как тараканы. От страха ум потеряли! — воодушевленно говорит Храсталачко.
— Оставь ты этих гадов! Я тебе говорю о селе. Нигде нас так не встречали, как в Смолско. Такое только в песне можно услышать! — И Гошо слегка покраснел: его всегда влечет к поэзии.
— Хватит вам тявкать, львы-титаны! — привычно машет рукой Стефчо, и верхняя губа его дрожит от смеха. — Продолжаем. Бери слово и говори!
Собрание ненадолго прервалось: Стефчо давал Мустафе и Тошке распоряжения в отношении Кочана — бай Герго Микова, ятака из Лопян. Стефчо сидит на нарах, поджав под себя одну ногу. Другой разгребает землю и время от времени говорит:
