Я тихо насвистываю марш из «Веселых ребят». Второй день звучит он во мне и вокруг меня. Наверное, случалось такое и с вами? И день, и два, и неделю наполняет вас одна мелодия, напеваешь и слышишь только ее. Иногда это бывает неприятным: или песня тебе противна, как эта заразная «Лили Марлен», или ее повторение тебе надоедает. Не всегда помогает и совет одного из героев Марка Твена — передать заразу другому, чтобы отделаться от нее. Но сегодня и шаг невольно делается шире, и дышать легче. «И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет!» Хорошо сказано. Хочется, чтобы эти слова относились и к нам двоим. В коротком тоненьком пальтишке, в брюках гольф из простой домотканой материи, рядом со мной идет Стоянчо, высокий, слегка сутулящийся, но стройный. Сегодня он не кажется мне замкнутым и молчаливым. И даже когда мы молчим, молчание это красноречивее слов — нас переполняет радость.
Мы — веселые ребята, весело шагаем, незаметные в этом безбрежном мире, но мы не чувствует себя ничтожными и затерявшимися в нем. «Когда страна быть прикажет героем — у нас героем становится любой!»
Да и как не быть мне веселым, если я шагаю с таким человеком, как Стоянчо, и если передо мной — родной край?..
Эта песня звучит уже в самом сердце. Я невольно ищу глазами свой дом... Вернулись ли наши? Как близко я теперь от дома!.. Наверное, уже успели вернуться... Мама любит читать. Глухота лишает ее многих радостей большого мира, но она восполняет это книгами. Вот она уселась у печки, в круглых очках, не слышит меня... Может быть, те, кто нас ждет, не сумеют прийти из-за того, что за ними следят... Встрепенулась. Не надо, мама! Ты же видишь — я живой. Не плачь, плохо мне будет, если размякну. И не слушай злых вымыслов. Жив я...
Мои шаги замедляются. Я оглушен тишиной, тишиной ночи, ожиданием встречи с родными...
Журчит Белая Чешма. Над ней стоит ободранная, облупленная беседка. Успокоит ли сердце мягкая, сладкая водица? Нет... Ничего не вернешь: никогда больше не встретиться нам здесь с Марином, с Велко, со Стояном Пиперковым. Смерть безжалостна... Где Стефчо, Стефан Минев? Только к Ангелу в Мирково могу я пойти. Сколько ночей провели мы, околийский комитет РМС, здесь летом сорок первого!..
Мы выходим из ивняка. Теперь нужно быть очень внимательным: там, в хижине, нас ждут люди. Стоянчо не знает, что это наше поле у Братойова колодца. Я разделяю присущее молодым презрение к собственности, но сейчас чувствую себя счастливым. Здесь на меже, между сладкой и кривой сливами, висела моя люлька, здесь я лакомился печеными кукурузными початками и вовсю потел во время жатвы...
Потихоньку мы приближаемся к хижине. На миг я рассердился, — не выставили пост! — но в следующий момент я уже распахнул дверь, охватил взглядом, — все здесь! — и радость переполняет меня, вытесняя все остальные чувства. Приветствуя собравшихся, поднимаю вверх кулак. Чего-то не хватало мне, когда я испытывал теплое чувство, глядя на родные места. Теперь знаю: не хватало вот этих людей, вот этих лиц, освещенных трепещущим пламенем горящих в очаге веток терна. «Здравствуй, бай Кольо!» — «Здравствуй, Гошо, добро пожаловать!» Мы пожимаем друг другу руки. Его подбородок и верхняя губа дрожат. Мы не привыкли целоваться и только неловко обнимаемся. Тетя Пенка целует меня, как мать: «Смотри, каким взрослым мужчиной стал!» Это не мешает бай Ивану Камберу чертовски свирепо посмотреть мне в глаза: «Ну, куда же ты направилось, дитя?» «Здравствуй, партизан!» — Гичо чуть не раздавил мои пальцы своей ручищей; глаза его молодо сверкают. А Коце Цончев из Лыжене, обнимая меня, глуховатым голосом повторяет: «Ну, воевода!» Я никакой ые воевода, но он не может иначе — ведь я партизан!
Стоянчо деликатно держится в стороне, чтобы не мешать нашей встрече. Я подумал: разве ему не тяжело вдали от своих? Потом он мне рассказал, что очень радовался за меня, и я понял, какое у него большое сердце: чужую радость он воспринимал как свою, умел разделить и чужую печаль. В тот же вечер для пирдопчан он стал «нашим Стоянчо».
Я не был в родных местах два года. Мы не могли наглядеться друг на друга. Я испытывал чувство гордости оттого, что здесь собрались все, с кем мне нужно было поговорить, а они потому, что я — партизан.
Кто бы мог подумать, что из всех собравшихся на этой встрече суждено впоследствии погибнуть именно Коце? Может, поэтому я пишу о нем с большей любовью, чем о других? Нет, я в этом уверен! Жизнерадостному Коце трудно было усидеть на месте. Его немного выпуклые, будто удивленные глаза, улыбка, обнажающая белые зубы, лишь подчеркивали его открытый, доверчивый характер. Одна его улыбка исключала всякую мысль о возможной смерти!
