По стеклам шлепал слабый дождик. Идиллически ползали черепахи, таская оплывающие свечи. Даже Пастраго, личность со многими потайными ящичками, по мнению Панарина, не смог смаху переломить сложившийся за долгие годы уклад, и все шло в обычном почти ритме - споры, драки, матерки, истерики, песни вразнобой, в темных углах приглушенно повизгивали официантки, выплевывала синкопы установка, телевизор с вырубленным звуком показывал очередную серию сорокасерийной "Биографии Президента Всей Науки" (в этой речь шла о том, как Президент ассистировал Менделееву, помогал Эйнштейну вывести теорию относительности, растолковывал Циолковскому третий закон баллистики, а Норберту Винеру - второй закон термодинамики), Брюс в длинных полосатых трусах и форменном свитере мотался по залу с баяном.
- Мужики! - взвился вдруг колышущийся Тютюнин. - Вот вы меня вечно по мордам, вы меня - за дешевку, а я... Ну что я? Меня из техникума за любовь выперли, да и терпеть я не мог в задницу коровам глядеть... Ну а если не умею я больше ничего, если ни на что не способен? Вот и пошел по профсоюзной линии. Я-то хоть дерьмо безвредное, а вы - опаснее, вы вроде бы при деле... (Леня полез из-за стола, но Панарин крепко, держал его за локоть.) А я когда-то ведь романсы петь умел! - Он выхватил у кого-то гитару и в самом деле довольно сносно заиграл-запел:
Кавалергарда век недолог,
но потому так сладок он.
Труба трубит, откинут полог,
и где-то слышен сабель звон...
Он вдруг грохнул об пол гитару, упал на стол и заплакал. Направлявшиеся было к нему со сжатыми кулаками отодвинулись, смущенно переглядываясь.
- А песенка-то про нас, - сказал кто-то.
- Да все оно про нас. Если покопаться как следует, выяснится, что и Библия про нас, и "Одиссея", и "Гильгамеш"...
- Ты слушай сюда. - Леня Шамбор стиснул плечо Панарина. - Не такая уж редкая штука, когда человек перерождает в лучшую сторону свою паршивую дотоле душонку. Иногда под влиянием женщины - были примеры. Иногда в силу того, что открывает в себе талант писателя, художника, музыканта. Примеров тоже предостаточно.
- Ага, - ехидно сказал Панарин. - Рембо, к примеру, или Вийон, или Гамсун.
- Не передергивай, я не о том... Ну, а наша профессия - смогла она заставить кого-то из нас переродиться в лучшую сторону? Нет, выстрелю в морду любому, кто скажет, что мы работаем зря или выбрали не то ремесло. Но что-то неладно, все не так, ребята... Может быть, следует оценивать профессии с точки зрения того, насколько они способны заставить человека стать душевно чище? Я понимаю, что основное зависит от самого человека, и все же? Все же? Неладно что-то в президентском королевстве...
- Не знаю, - сказал Панарин. - Может быть, ты прав, а может, чушь собачью порешь.
- Ты не хочешь говорить на эту тему.
- А ты? - Панарин приблизил к нему лицо. - Ты протрезвеешь и все забудешь, это все всплывает в нас по пьяной лавочке - потому что слишком много вопросов, слишком серьезные они и мучительные...
- Но должны же где-то быть все ответы на все вопросы?
- А вот те шиш, - сказал Панарин. - Нету такого места. Если правда, что счастье - это вечная погоня за счастьем, то почему не может быть того же самого со смыслом жизни?
- А вот тебе теперь шиш. Это - не ответ, а бегство от ответа...
Тютюнин ожил:
Проходит жизнь, проходит жизнь,
как ветерок по полю ржи.
Проходит явь, проходит сон,
любовь проходит, проходит все...
- Вот смотри, - сказал Леня Шамбор. - Вот тебе и застегнутый на все пуговицы предместкома, которого мы били что ни суббота. А расстегнулся - и вот оно... А что в нас? Что? Но мы ведь все наутро загоним на самое донышко, верно, Тим?
- Верно, - сказал Панарин. - Наливай, что ли.
Зал грохотал и гудел, метались цветные пятна, на экране телевизора Президент Всей Науки, судя по всему, учил Канта основам философии, бешеные ритмы заставляли стены вибрировать, плясали у бассейна пьяные механики с полуголыми лаборантками, кто-то рухнул, Коля Крымов сползал под стол, волоча за собой скатерть, Пастраго гадал по ладони притихшей, почти трезвой Зоечке, и каждый вопил, что приходило на пьяный ум. Шабаш раскрутился, как извлеченная из будильника пружина.
Нынче все срока закончены,
а у лагерных ворот,
что крест-накрест заколочены,
надпись: "Все ушли на фронт"...
И в лицо плеснула
мне морская соль,
это мой кораблик,
это я - Ассоль...
В зал вошла Клементина. Меньше всего Панарину хотелось видеть именно ее, именно здесь, и именно сейчас. Ежась от жгучего стыда, он непроизвольно пригнулся, но в лопатки ему уперлось что-то широкое - это Пастраго, не отрывая взгляда от Зоечки, другой рукой заставлял Панарина сидеть прямо.
- Ты что, дьявол, что ли? - севшим голосом спросил Панарин и встал, подброшенный хлестнувшим его взглядом, побрел к выходу, опустив глаза.
- Ты ко мне? - глупо спросил он, как будто сидел в кабинете.
- Ага, - кивнула Клементина. - Пошли?
Панарин обреченно побрел за ней, натыкаясь на черепах.
На улице моросил мелкий занудливый дождик, в прорехах туч колюче поблескивали звезды.
- Сюда, что ли, - сказал Панарин, открыв перед Клементиной дверцу чьей-то машины.
