Офицер улыбнулся, мягким жестом приглашая во вторую комнату. Там возле накрытого стола в почтительной позе стоял пожилой денщик. Офицер вежливо поклонился Гавриилу:
– Прошу.
– У меня отбили аппетит.
– Вы молоды и неукротимы, а рюмка коньяка воскресит все ваши желания.
Хозяин был учтив и приветлив, и Олексин, поколебавшись, сел к столу. Молча выпили коньяк, молча посидели, так по-разному глядя друг на друга: хозяин улыбался, но избитое, распухшее лицо гостя было сурово и непроницаемо.
– Кажется, вы нарушаете Коран? – спросил поручик, чтобы что-нибудь спросить.
– Я родился и вырос в Париже. Кстати, мои аскеры убили ваших парижан. Жаль, я бы с удовольствием поболтал с ними.
– Зачем вам эта встреча? – спросил Олексин. – Хотите подсластить пилюлю? В этом больше жестокости, чем в кулаках ваших солдат.
– Ешьте, вам пригодятся силы. Потом будем пить хороший кофе, курить хорошие сигары и ждать, когда стемнеет. Правда, сегодня полнолуние, но что же делать.
– Легче будет целиться, – буркнул поручик, принимаясь за еду.
Он вдруг ощутил волчий аппетит. Ел неторопливо, со вкусом, а хозяин прихлебывал вино, с интересом наблюдая за ним.
– Вы христианин, я мусульманин, и мы сидим за одним столом, – сказал он. – Сидим, не чувствуя никакой ненависти, во всяком случае я ее не чувствую. И естественно возникает вопрос: а существует ли она вообще, эта ненависть к иноверцам, которую веками внушали нашим народам? А может быть, мы молимся одному Богу, только называя его по-разному? Вам не приходило это в голову?
– А вам не приходило в голову, что войны происходят тогда, когда Бог засыпает?
– Это мысль! – рассмеялся турок. – В таком случае он слишком часто спит.
– Естественно: он одряхлел и измучился, пытаясь хоть как-то организовать то, что натворил, не подумав о последствиях.
– О, вы атеист?
– Я не знаю, кто я, так что можете смело считать меня атеистом и бунтовщиком и распорядиться о расстреле. Благо полнолуние, как вы отметили.
– К сожалению, вы правы. – Хозяин перестал улыбаться. – Вы не просто бунтовщик, вы – убийца. Вы закололи того несчастного идиота. Закололи, как барана: на его теле оказалось двенадцать ран.
Олексин вдруг ощутил все эти раны. Ощутил физически, собственной рукой, наносящей удар за ударом в мягкий человеческий живот, услышал пронзительный визг толстого турка и судорожное клокотанье в горле Валибеды. Аккуратно и неторопливо вытер губы салфеткой, расправил ее, положил на стол.
– Я не жалею об этом.
– Вас расстреляют, как только прибудет начальство.
Сердце Гавриила сжалось, но он заставил себя улыбнуться и спросил почти спокойно:
– Надеюсь, мы успеем до этого выпить кофе?
Они выпили кофе, и турецкий офицер отпустил денщика. Вышел вместе с ним, долго отсутствовал; поручик курил в одиночестве, не чувствуя аромата дорогой сигары. Потом хозяин вернулся. Походил по комнате, размышляя, сказал, понизив голос:
– Я проведу вас через наши посты, дальше пойдете один. Возьмите фляжку – пригодится.
Олексин хотел спросить, но не мог подобрать слов. Он верил, хотел верить, что турок говорит правду, но вопрос, почему турок поступает именно так, однажды мелькнув, больше не приходил: его уже занимало другое. Молча сунул в карман фляжку, встал, выжидающе посмотрел на офицера.
– Готовы? Идемте.
Небо было почти сплошь затянуто тучами, луна появлялась редко, только в просветах. Они шли по пустынной улице, и турок негромко объяснял, где сейчас находится Олексин и куда ему следует идти, чтобы миновать турецкие гарнизоны. За последними садами села их окликнули, офицер что-то ответил, и часовой пропустил их беспрепятственно. Они миновали его, и местность вдруг осветилась холодным лунным сиянием.
– Подождем, пока скроется луна, – сказал турок. – Отсюда держите прямо на север, до Моравы. Берегом выйдете к своим.
– Зачем вы это делаете?
– Не знаю. – Турок пожал плечами. – Я поставил себя на ваше место и понял, что поступил бы так же. Следовательно, вы правы, вот и все.
Странный мокрый хрип раздался за спиной поручика. Он оглянулся: в трех шагах от него на дереве висело что-то распухшее, непонятное, еле шевелящееся.
– Что это?
– Болгарин. Смотрите-ка, еще жив!
Олексин шагнул ближе: к дереву за ногу был подвешен человек. Страшно разбухшая от прилива крови голова напоминала шар, распухший язык вывалился из раскрытого рта, из носа и ушей сочилась кровь. Свободная нога странно загибалась книзу, уже надрываясь в паху; человек с мучительным хрипом пытался шевельнуть ею, сдвинуть, но она задеревенела и уже не слушалась его.
– Карагеоргиев, – шепотом сказал Гавриил, вглядевшись в налитые кровью, выпученные глаза повешенного.
– Да, болгарин, – равнодушно повторил офицер. – Он подданный султана и, следовательно, изменник.
– Это бесчеловечно, – сдерживаясь, сказал поручик. – Это чудовищно и… Пристрелите же его!
– Да, это жестокая смерть, – согласился турок. – Как вы говорили? Война – это когда засыпает Бог? Вероятно, ему снятся кошмарные сны. – Он достал револьвер, протянул Гавриилу. – Пристрелите сами, если хотите.
