– Но с какой же целью, Федор Иванович? – тихо спросил Беневоленский, стремясь снять ту истерическую экзальтацию, в которой пребывал Федор. – С целью борьбы за право вершить суд и расправу? Но при чем тогда этот надзиратель, от которого ровно ничего не зависит? Ради мщения? Мелко, опять не тот объект. Что же он, объект этот, случайно под руку вам подвернулся или все же есть хоть какая-то цель, программа какая-то?
– Вы развращаете народ, господа пропагаторы, да, развращаете! – покраснев, закричал вдруг Федор. – Правительство развращает сверху, а вы снизу, обещая журавля в небе после дождичка в четверг. Вы гасите стихийные порывы толпы, льете масло на бушующее море, и мужик уповает уже не на топор, а на вашу социальную сказку о земном рае. Удивляюсь, за что вас преследуют: на месте правительства я бы ордена вам жаловал.
– Почему ты повторяешь чужие слова, Федор? – строго спросила Маша. – У тебя нет своей правды?
– Федор Иванович объясняет, – тихо сказала Тая. – Зачем же кричать?
Федор быстро глянул на нее. Тая смущенно улыбнулась и опустила глаза. Маша сердито дернула плечом, перебросив косу на грудь, и стала привычно теребить ее, по-прежнему гневно сверкая глазами.
– Вы не отвечаете на вопрос, – сказал Беневоленский. – Вопрос мой касался цели.
– Я помню. – Федор закурил. – Как ни странно, цель у нас общая: разрушить этот порядок вещей. Цель общая, а средства противоположные. Там, где вы убаюкиваете, мы возмущаем, где обещаете, мы потрясаем, где уговариваете, мы взрываем. Ваша программа основывается на долготерпении русского мужика, наша – на его бунтарском инстинкте. Вы хотите разбудить Россию шепотком, мы – взрывом. Да, взрывом! – Федор с вызовом оглядел всех, вновь чуть задержавшись на рыжей барышне напротив. – Сотни лет Россию гнули к земле страхом – мы хотим обратить этот страх против тех, кто им пользуется с помощью правительства, церкви и той подленькой рабской морали, что копошится во всех вас, господа радикалы, социалисты, либералы и прочие так называемые носители общественной совести. Вы говорите, что надзиратель не тот объект? Какой рационализм! Дело не в объекте, дело в вызове! Мы хотим посеять страх во всех звеньях государственного аппарата от законодателя до исполнителя, и мы посеем этот страх. Да, посеем! И если для этого понадобится храм взорвать, мы и храм взорвем. И тогда…
– И тогда площади уставят виселицами, а тысячи безвинных пойдут на каторгу, – резко перебил Беневоленский. – Это не программа, это кошмарный план охранки. Вами руководят провокаторы, Олексин, опомнитесь.
– Как вы смеете! – Федор, краснея, медленно вставал, опираясь о стол руками. – Как смеете оскорблять моих друзей, героев, благороднее и честнее которых… Убирайтесь вон отсюда!
– Сидите, Аверьян Леонидович.
Маша тоже встала. Брат и сестра в упор глядели друг на друга, разделенные столом, и молчали.
– Аверьян Леонидович – мой жених. – Маша чеканила каждое слово, а глаза ее приобрели сейчас холодноватый отцовский блеск. – Либо ты сейчас же попросишь извинения, либо… либо уйдешь навсегда.
– Ты сейчас выбираешь, Мария, – тихо сказал Федор.
– Я выбрала.
Федор опустил глаза. Долго смотрел в стол, машинально разглаживая скатерть, потом аккуратно задвинул на место стул и, ни на кого не глядя, пошел в прихожую. Тая растерянно посмотрела на Беневоленского, на Машу и быстро вышла следом.
– Ужасно! Вероятно, мы все не правы, – сказал Аверьян Леонидович.
– Я выбрала, – повторила Маша, по-детски упрямо тряхнув головой. – И это не сгоряча.
Вошла Тая. Закрыла дверь, обвела всех расширенными глазами.
– Он ушел.
Маша промолчала.
– И мне пора. – Беневоленский встал. – Прощайте, Тая.
Тая молча кивнула. Аверьян Леонидович грустно усмехнулся. Маша вышла проводить его, вскоре вернулась.
– Я уеду, – сказала Тая. – Может быть, завтра-послезавтра, не знаю. На днях.
– Куда?
Тая неопределенно пожала плечами. Она говорила отрывисто, глядя в темное ночное окно.
– Выгнать брата, у которого нет ни угла, ни денег. Ты из страшной породы, Мария. Федор сказал, что ты в отца.
– Отец никогда бы не подал руки тому, кто хотя бы на словах восхваляет террор. Я тоже.
– Федор несчастный человек! – почти выкрикнула Тая. – Загнанный, загнанный в угол!
Судорожно всхлипнув, она выбежала из комнаты. Маша убрала со стола, подумала. Потом подошла к комнате Таи, приоткрыла дверь. Тая лежала на кровати, спрятав лицо в подушки.
– Он вернется, Тая, – тихо сказала Маша. – Я лучше тебя знаю своего брата. Он вернется.
Федор вернулся на третью ночь. Поскреб в дверь так тихо, что услыхала одна Тая.
– Господи, Федор Иванович, наконец-то!
Федор был весь в снегу, мокрый и озябший, точно пролежал день в сугробе. Глаза лихорадочно блестели. Тая видела, как колеблется в них свет лампы, которую она держала в руках.
– Не приходили? – спросил он. – Никто не приходил? Меня не спрашивали?
– Нет, – удивленно сказала Тая. – Вы озябли, Федор Иванович, я чай поставлю.
– Нет, нет, не надо. Дайте водки. У нас есть водка?
