– Если не дадут двух тысяч до четверга, я их украду. Я украду их, тетя, а потом застрелюсь.
– Каких двух тысяч? Я ничего не поняла. Зачем тебе такая куча денег? Ты проигрался в карты?
– Нет, – кусая губы, буркнул Иван. – Я обещал.
– Кому же обещал?
– Это не важно.
– Напрасно ты так думаешь, это-то как раз и есть самое важное. Так кому же? Другу? Ростовщику? Задолжал за мороженое?
– Не смейтесь! – вспыхнул Иван. – Я обещал их женщине, тетя. Женщине, теперь вам все понятно?
– Теперь понятно, – сказала тетушка, помолчав. – Бог мой, ну и цены пошли.
– Тетя, не надо так, – умоляюще сказал он. – Я даже вам не позволю, даже вам. Это прекрасная женщина.
– Конечно, мой друг, конечно, – грустно согласилась Софья Гавриловна, вставая. – Все женщины прекрасны, но бог мой, как же мало вы их любите!.. – Она несколько раз прошлась по комнате, остановилась перед Иваном; он сидел, низко опустив голову. – Я не буду спрашивать, кто она: захочешь – расскажешь сам. Но это большая, очень большая сумма, и я хочу кое-что знать. Уж пожалуйста, ответь мне, Иван.
– Я отвечу, – тихо сказал он.
– Что ты еще обещал этой прекрасной женщине, кроме денег? Ты обещал, что женишься на ней, когда закончишь в гимназии? Почему ты молчишь?
– Я женюсь на ней, тетя, – твердо сказал Иван.
– Так я и предполагала, – задумчиво сказала Софья Гавриловна, барабаня пальцами по спинке стула, на котором сидел Иван. – Так я и думала… Две тысячи нужны этой даме, чтобы уехать из Смоленска?
– Да.
– У нас нет таких денег. – Иван дернулся, но она положила руку на его плечо и удержала на месте. – Мы начинаем уже жить в долг, Иван, под векселя, проценты и расписки. Новое время, что делать, что делать, и у этого нового времени никогда уже не будет добрых старых денег.
– Я отработаю, – торопливо заговорил Иван. – Я отработаю, даю вам слово. Я расписку готов дать, вексель под любые проценты…
– Не закладывай, – строго сказала тетушка. – Никогда не закладывай душу свою. Обожди меня здесь.
Она ушла, но отсутствовала недолго; Иван сидел не шевелясь, весь напрягшись и слушая каждый шорох. Вернулась Софья Гавриловна, неся небольшой футляр.
– Вот все, что у меня осталось, – сказала она. – Думала Машеньке к свадьбе… – Она открыла футляр. – Это серьги моей покойной матушки. Они стоят больше двух тысяч, много больше, но ты же не пойдешь их закладывать, правда? И я не пойду, и не будем считать, что да почем: ясная совесть всегда дороже. Отнеси ей, Иван, только пусть она уедет из нашего города. Ты потом ее найдешь, когда закончишь ученье. Хорошо, мальчик мой?
– Тетя! – Иван вскочил, поймал руку Софьи Гавриловны, припал к ней губами. – Тетя, милая тетя, вы спасли меня! Я никогда, никогда в жизни не забуду этого!
И, схватив футляр, опрометью выбежал из гостиной.
– Забудешь, Ванечка, забудешь, – с грустной улыбкой сказала Софья Гавриловна, вновь усаживаясь за пасьянс. – Все забудешь, и правильно сделаешь. Жить – это значит сходить с ума…
– Да, жаль, что дела в Сербии закончились столь поспешно, – вздохнул молодой генерал с пшеничной, расчесанной на две стороны бородой и детскими синими глазами.
Он стоял у окна, заложив за спину руки и привычно развернув украшенную орденами грудь. За окном сиял весенний кишиневский день, и в каждой луже светило солнце. Князь Насекин молча наблюдал за ним, утонув в глубоком продавленном диване. В гостиничном номере было холодно и сыро; князь мерз и кутался в шотландский плед.
– Да, жаль, – еще раз вздохнул генерал. – Ей-богу, князь, плюнул бы на все и укатил бы к Черняеву. А там пусть судят: семь бед – один ответ.
– Любопытная мысль, – лениво усмехнулся князь. – Если солдат – слуга отечества, то генерал – слуга правительства. Вы слушаете, Скобелев? Отсюда следует, что если солдат-бунтарь принадлежит суду, то бунтарь-генерал принадлежит самой истории. Я правильно вас понял, Михаил Дмитриевич?
– С меня моей славы хватит, – ворчливо буркнул Скобелев.
– Фи, Мишель, – вяло поморщился князь. – Мы поклялись говорить друг другу правду. Кстати, вы помните, где это было?
– Париж, пансион Жирардэ, – улыбнулся Скобелев. – Прекрасная пора! Потом мы почему-то решили стать учеными му- жами.
– Вас с колыбели изматывал бес тщеславия, генерал. Если братья Столетовы пошли в университет за знаниями, я – по врожденному безразличию, то вы – лишь в поисках лавровых венков. Через год вы переметнулись в кавалергарды, и из всей нашей четверки терпеливо закончил в университете один Столетов-младший. И вот ему-то и достанется самая прочная слава, помяните мое слово. И только лишь потому, что он о ней не думает совершенно. А вам всего мало, Скобелев. Мало орденов, мало званий, мало славы, почестей и восторгов толпы. Впрочем, я завидую вашей жадности: она – зеркало ваших неуемных желаний.
