Стояла глухая весенняя ночь, в доме горела только одна лампада, освещая скорбный потускневший лик в серебряном окладе. Розовые огоньки струились и дрожали, отражаясь в старом серебре, и Варя глядела не на Божий лик, а на эти играющие обманчивые и жаркие сполохи слабого лампадного света.
– Господи, вразуми!
Она никогда не была религиозной и не стала ею, но живого и разумного советчика не было сейчас рядом, и Варя, столь часто обращавшаяся к Богу, спорила, в сущности, сама с собой. Спорила молча, даже наедине, лицом к лицу с иконой не решаясь произнести вслух то, что мучило ее, что уж много ночей не давало уснуть, а если, устав и исплакавшись, она и засыпала, то это нерешенное приходило во сне. Кто-то усмехался, обнажая крепкие молодые зубы, уверенно звал куда-то. Варя просыпалась в томлении и страхе, падала на колени, шептала бесконечные «Вразуми, Господи!», но опять не решалась ни в чем признаваться. Если бы ей не предложили миллиона, если бы ей просто улыбнулись так, как улыбнулись однажды, она бы уже, наверное, была там, в далеком Кишиневе, бросив все. Сила, которая глянула на нее серыми твердыми глазами, уверенность, что сверкнула ей белозубой улыбкой, были как бы отражением ее собственного бессилия и неуверенности, были тем родником, к которому она, не задумываясь, готова была припасть, но деньги… Деньги словно перечеркивали эту душевную силу; улыбка манила и притягивала, а деньги – отталкивали, и Варя изнемогала в борьбе между этими взаимно уничтожавшими друг друга силами. «Господи, ну почему же я одна, почему нет мамы? – с горечью думала она. – Мне же не с кем посоветоваться, я же одна теперь, во всем мире одна».
А время шло, нетерпение возрастало, и невозможно было ни на что решиться. Его не было, этого решения, которое одновременно успокоило и примирило бы и ее чувства, и ее совесть. Не было, не могло быть; в ужасе от этой мысли Варя и вскакивала по ночам, падая коленями на холодный пол.
Во дворе яростно залаяла, но тут же успокоилась собака, за зашторенными окнами Вариной комнаты послышались осторожные шаги. Варя прислушалась: где-то рядом, вероятно в гостиной, заскребли в окно, словно пытаясь открыть его с той, наружной стороны. Кто-то тайком пытался проникнуть в спящий дом, но Варя совсем не испугалась. Встала с колен, зажгла свечу и, сунув ноги в мягкие комнатные туфли, неслышно прошла в гостиную. Остановилась в дверях, прикрыв ладонью огонек. И тотчас же скрипнуло отворяемое окно, заколыхалась портьера, и через подоконник ловко перепрыгнула мужская фигура. Варя отважно шагнула вперед и подняла над головой свечу.
– Кто здесь?
– Ну я, – чуть помедлив, сказал Иван. – Спать надо, а ты не спишь.
– Откуда ты? И почему так странно, не как все люди?
– Так все люди дрыхнут, – весело пояснил он. – Обожди, закрою окно. – Он откинул портьеру, шумно и радостно вдохнул полной грудью. – Хорошо-то как, Варенька!.. – Закрыл окно, повернулся к ней. – Давай поговорим, а? Я все равно уж не усну, а поговорить хочется. Очень надо поговорить, потому что я взрослый, понимаешь? Я стал совсем взрослым, Варя, и поступать теперь надо по-взрослому, по-мужски.
– Идем, – сказала она, вдруг ощутив беспокойство. – Это все странно, Иван.
– Это все чудесно, сестра, – сказал он, подойдя и обнимая ее.
И тихо рассмеялся. А она отшатнулась.
– От тебя вином пахнет!
– Пахнет, но я не пьян, не бойся. Я просто… – Он не договорил. – Ну идем же, идем. Замерзнешь.
Брат с сестрой прошли в спальню Вари. Она накинула на плечи платок и села в кресло, обернув ноги одеялом. А он зажег лампу, потушил свечу и вольно плюхнулся на стул.
– Я женюсь, – сказал он, тихо и блаженно улыбаясь. – Не сейчас, разумеется, через год или два. Но она будет ждать меня. Она чудная, Варя, она изумительная, прекрасная женщина, и я счастлив. И вы все полюбите ее. И ты, и Маша, и Вася, и даже тетушка.
– Так, – сказала она, пытаясь собрать мысли, разбежавшиеся от этой новости во все стороны. – Подожди, подожди, это все очень странно и… по-моему, неприлично. По-моему, неприлично, – строго повторила она. – Где ты был ночью?
– У нее. – Иван опять улыбнулся счастливой и очень глупой улыбкой. – Я же сказал, что женюсь. Так вот, Варя, я не только хочу этого, но и обязан как честный…
– Мальчишка! – гневно перебила Варя. – Долг перед юбкой, которая легкомысленно уступила тебе до венчанья? Это бесчестье, а не долг, сударь! Бесчестье для всей нашей семьи, понятно это тебе? Говори, сейчас же говори, кто она такая?
– Ты кричишь, а я ведь тебя не боюсь, – спокойно сказал Иван. – Я вообще никого не боюсь, потому что я прав. А оскорблять женщину – низость, Варвара. Я не хочу тебя более слушать, но предупреждаю, что все равно сделаю по-своему. – Он встал и пошел к дверям, но остановился. Сказал уже иным, вымученным и просящим тоном: – Скажи, у нас есть деньги? Я не знаю, как это полагается, но готов как угодно. Под расписку, под вексель в счет наследства…
– Вон! – еле сдерживая слезы, прошептала Варя. – Вон, негодяй, убирайся вон, слышишь?
