– Вы догадываетесь, господа, что выбор его высочеством уже сделан, – как всегда негромко и спокойно, сказал Непокойчицкий. – Благодаря тщательно продуманной системе дезориентации противник введен в полнейшее заблуждение относительно места переправы главных сил. Так вот, переправа состоится в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое июня возле Зимницы силами дивизии Михаила Ивановича. Всем даются сутки на подготовку.
– Об этом решении, кроме нас, не знает ни одна живая душа, – сказал сидевший у стола Николай Николаевич-старший. – Даже государю доложат лишь завтра утром.
– Переправа и захват участка на том берегу силами одной дивизии? – удивленно спросил князь Массальский. – Ваше высочество, это дерзко, это отважно, но… – Начальник артиллерии выразительно развел руками.
– Мы долго обсуждали этот вопрос, – пояснил Непокойчицкий. – Большие силы наверняка привлекли бы внимание противника, а малочисленность передового отряда позволяет надеяться и на малые жертвы.
– Беречь патроны, – вдруг значительно сказал главнокомандующий. – Государь специально и очень своевременно указал нам об этом. И я особо напоминаю: беречь патроны. С доставкой их будут трудности, и каждый выстрел стоит денег. Запретите нижним чинам стрелять без команды.
– Безусловно, ваше высочество. Ваша дивизия, Михаил Иванович, будет усилена Четвертой стрелковой бригадой генерала Цвецинского, двумя сотнями пластунов, гвардейцами его величества, саперами, а впоследствии и батареями Четырнадцатой артиллерийской бригады. Порядок переправы, я думаю, обсудим позже, ваше высочество?
– Позже нет времени, – отрезал великий князь. – Наметьте в общих чертах, генералы разберутся сами.
Пока в высших сферах решалась судьба крупнейшей операции, войска, предназначенные для того, чтобы своей кровью открыть ворота русской армии, подтягивались к Зимнице. Волынский и Минский полки торопили особо; к вечеру 13 июня волынцы уже расположились на последнем биваке. Все чувствовали, что предстоит серьезное и тяжелое дело, разговоры примолкли, и даже в роте Ящинского не слышно было обычных песен. И ужин был короче и тише, чем всегда, а вскоре после ужина сыграли отбой. Нижние чины, как приказано, залегли под шинели, сунув ранцы под голову, но немногие уснули в эту тихую летнюю ночь. И хоть не было еще никакого приказа, незаметно было и каких-либо необычных приготовлений, но солдатская молва быстро и точно донесла:
Считали патроны.
И Брянову не хотелось быть одному в этот вечер. Обойдя роту, он прошел к офицерскому костру, что горел в лощине. Над костром висел закопченный солдатский котелок, в котором что-то деловито помешивал Фок. Рядом молча сидели Остапов, Григоришвили, прапорщик Лукьянов и штабс-капитан Ящинский.
– Варю пунш, как заповедано дедами перед боем, – пояснил Фок, хотя Брянов ни о чем не спросил его, сев рядом с Остаповым.
– Молиться надо грешным душам, а не пунши распивать, – сказал Остапов.
– Зачем молиться? Зачем о грустном думать? – вздохнул Григоришвили. – Надо о жизни думать, а не о смерти.
– Думать вредно, – улыбнулся Фок. – Все неприятности происходят оттого, что люди начинают думать. Вы согласны с такой теорией, Ящинский? Или у вас в запасе есть собственная?
– Я оставил все теории дома, – сказал штабс-капитан. – Вам угодно знать адрес?
– Кажется, генерал вернулся! – вскочил Лукьянов. – Я, пожалуй, сбегаю, господа? Вдруг узнаю что-нибудь.
– Сбегайте, прапорщик, – сказал Остапов. Дождался, когда юноша ушел, выругался. – Все слыхали? Вот на этом языке и разговаривайте при мальчишке, философы, мать вашу. Нашли время и место для споров.
– Что это вы сердитесь? – миролюбиво спросил Григоришвили.
– Говорунов не люблю. Развелось их – как мух на помойке, и жужжат, и жужжат! А мы офицеры, господа. Наше дело…
– Наше дело – топать смело, – усмехнулся Фок. – Это ведь, между прочим, тоже теория, Остапов. Но поскольку вы, кроме устава, в жизни своей не раскрыли ни одной книжки, я извиняю ваше невежество. Вы счастливейший из смертных, капитан, вы сразу попадете в рай, минуя чистилище, ибо вас уже зачислили в охрану райских кущ на том свете.
– Да будет вам, право, – с неудовольствием заметил Брянов. – Пить так пить, а нет – так разойдемся.
– Правильно, – сказал Григоришвили. – Зачем у вина спорить? У вина радоваться надо.
– Ну, будем радоваться. – Фок разлил пунш по кружкам. – Берите лукьяновскую, Брянов. – Поднял кружку, став непривычно серьезным. – Я не люблю тостов, господа, но сейчас позволю себе эту пошлость. Мы только что царапались друг с другом по той простой причине, что души наши неспокойны. Их ожидает тяжкое испытание, а быть может, и расставание с бренным телом. Я хотел бы, чтобы души остались при нас, ну а если случится неприятность, чтоб упорхнули они в вечность легко и весело. За нас, господа.
