Офицеры встали и торжественно пожали друг другу руки. На востоке светлело. Занимался новый день – 14 июня 1877 года.
В глубокой тишине рассаживался по понтонам первый эшелон десанта – сотня кубанских пластунов, стрелки Остапова и Фока, пехотинцы Ящинского и Брянова и гвардейцы под командованием полковника Озерова. По сорок пять человек в полуторных понтонах, по тридцать – в обыкновенных. Генерал Драгомиров стоял у причала, пропуская роты мимо себя. Солдаты узнавали его в темноте, подтягивались, шепотом передавая по рядам:
– Сам провожает.
А Михаил Иванович всматривался в старательные молодые лица, размытые сумраком и уже неузнаваемые, с горечью думая о том, сколько внимательных, живых человеческих глаз не увидят завтрашнего дня. Эти мысли не мешали ему верить в победу: он твердо знал, что выиграет дело, что выдержит, что силою, мужеством и жизнями этих вот солдат проломит брешь в несокрушимой обороне Османской империи. Он просто считал, сколькими сотнями молодых жизней он заплатит за эту победу, и печаль тяжким грузом оседала в сердце старого генерала.
– Михаил Иванович! – кто-то вежливо тронул Драгомирова за рукав.
Он оглянулся: перед ним стоял Скобелев-второй. В белой парадной форме и при всех орденах.
– Не спится, Михаил Дмитриевич?
– Михаил Иванович, будьте отцом родным, – умоляюще зашептал Скобелев, – возьмите в дело. Не могу, себе не прощу, коли в стороне останусь. Вплавь вон с казаками…
– Голубчик, ну куда же я вас могу? Не приказано, и должностей нет. И потом, что это вы в белом?
– Бой есть праздник, Михаил Иванович, по-иному не мыслю.
– Правильно, Михаил Дмитриевич, и я не мыслю. Но днем, а не ночью. Днем, при солнышке.
– Сниму, – мгновенно согласился Скобелев. – Бешмет вон казачий надену, только возьмите, Христом Богом…
– Как взять, как, в каком роде, генерал? – маялся Драгомиров, любивший Скобелева за отвагу и независимость. – В ординарцы ведь…
– Пойду, – торопливо перебил Скобелев. – За честь почту при вас и при таком деле в качестве ординарца. Прикажете в понтон?
– При мне до утра, – сухо сказал Драгомиров. – Подтяните Минский полк, и чтоб разговоров – ни-ни!
– Слушаюсь, Михаил Иванович! – просиял Скобелев. – И благодарю. От всего сердца благодарю!..
А роты все шли и шли, будто 14-я дивизия отправляла на тот берег не восемнадцать понтонов, а добрую половину Волынского полка. Вся идея прорыва главных сил русской армии строилась на быстроте маневра и его внезапности, количество войск ради этого было сведено до минимума, но нетерпение уже охватывало всегда спокойного и невозмутимого генерала, и он начинал нервно пощипывать тощий монгольский ус.
– Погрузка закончена, Михаил Иванович, – негромко доложил начальник переправы генерал-майор Рихтер. – Прикажете отваливать?
– Обождите. – Драгомиров снял фуражку, шагнул к тяжело, по самые борта нагруженным понтонам. – Вы уходите, а я остаюсь. Второй эшелон погружу – и за вами. Я хотел бы вместе, да служба не велит, так что на время расстанемся… – Он помолчал, покрутил фуражку в задрожавших руках. – Одно помните – от вас все дело зависит. Либо через Дунай, либо – в Дунай, иного пути у нас нет. Ничего не обещаю, и помощь не скоро придет, и артиллерия не скоро поддержит – сами вы все должны исполнить. Не стреляйте в темноте без толку: целей не видать, а турки сразу поймут, что вас горсточка. А главное, сигналов об отступлении быть не должно и не будет. Колите того штыком, кто сигнал такой подаст, тут же на месте и колите, потому что это либо трус, либо враг. Не ищите своих офицеров, держитесь тех, кто поближе, и выручайте друг дружку. Помните об этом. С Богом! С Богом, друзья мои! С Богом, герои, до встречи на том берегу – в Болгарии!
Не гремели оркестры, не развевались знамена, никто не кричал «ура». Матросы молча отпихнули баграми тяжелые паромы. Дружно и плавно поднялись весла, громоздкие суда медленно тронулись по протоке к Дунаю, скрытые тьмой и низким островом Аддой, еще загодя занятым ротами Брянского полка. Генерал Драгомиров, держа в руках фуражку, глядел им вслед, пока неясные силуэты не растаяли в ночной мгле. Тогда он вздохнул, перекрестился и надел фуражку.
– Грузите артиллерию немедля.
К причалам уже подходили грузовые понтоны. Матросы плотно чалили их, устанавливали сходни. Где-то совсем рядом всхрапнула лошадь, послышался тихий ласковый голос ездового:
– Стоять, милая, стоять.
– Минчане подошли, – сказал вновь возникший за плечом Драгомирова Скобелев. – А на этом участке у турок черкесов нет, Михаил Иванович.
– Почему так полагаете?
– Минчане уток вспугнули на подходе, а на той стороне тишина. Черкесы сразу бы всполошились: вояки опытные.
– Слава богу, коли так. Минский полк вам поручаю, Михаил Дмитриевич.
– Благодарю. Только уж и на ту сторону с ними, а?
– Все там будем, – строго сказал Драгомиров. – Путь у нас один: только в Болгарию.
Ездовые осторожно вводили на понтоны испуганно всхрапывающих лошадей, расчеты готовили к погрузке пушки и зарядные ящики. Все делалось молча, без обычных шуток, ругани и команд.
– Лапушки наши заряжены, Гусев? – тихо спросил Тюрберт.
