— Кстати, это предание служит доказательством, что уже в те века в Дании были школы, и в них наравне с мужчинами обучались женщины!
Мы с Эгельбертом покосились на Марти и громко промолчали.
Вчера она все-таки всадила три ножика подряд в среднюю мишень и с боем вырвала право стать ассистентом начальника стражи. Через час он прислал ее Эгги. Еще через час тот отправил девушку к отцу. Старик долго пытался оторваться, бегая по замку, но не смог, не смотря на всю свою шустрость, и сдается мне, сюда, на башню, он поднялся, чтобы я как-то унял боевого подруга.
Эх, эту энергию да в мирные цели… Меня-то она хоть немного опасается.
Вообще я не переставал поражаться, насколько эти ребята, мои пажи, воспринимали все всерьез. Ну казалось бы — потратили они не так чтобы маленькие, но и не особенно большие деньги на какие-то курсы, по сути — театрализованный отдых. Неужели они не понимали, что не так уж много и получают? И что в любой момент можно сорваться и уехать по действительно важным делам, вместо того, чтобы позволять над собой измываться?
Видимо, нет.
Больше того — Эгги сообщил, что собирают очередь на второй набор оруженосцев, и кое-кто из волонтеров (наверняка с подачи одного бравого усача) открыл что-то вроде курсов подготовки.
Хотя чего я удивляюсь, вон, целая небольшая страна считает, что если делать вид, что все идет как и положено, то все и будет идти так. Ох уж эти эски…
— Пойду, проинспектирую подвал. Группа уже ушла?
— Да, Александэр. — Фон Шнитце с надеждой уставился на меня, но я, будучи тираном и деспотом, Марти с собой не взял.
Давненько я не был в тюрьме! Уже неделю. Во-первых мне там не нравится. Не потому что там жертвы моего произвола, а потому что там туристы. Во-вторых с туристами там постоянно что-то случается — то в пыточной кто-то руки-ноги вывихнет, проверяя кандалы на прочность, то какие-то азиаты дружно умудрились всей экскурсией запереться в пустой камере. То еще зрелище, двадцать два человека печально смотрят на бегающего по стенам от волнения Эрдара и фотографируют без остановки — бедняга чуть голыми руками решетку не выломал. Ничего, теперь мы еще и фотки делаем, «зарешеченные». Особенно охотно их берут американцы.
Из первой от двери камеры доносились стоны. Налоговик, приятно удивленный процентом, капающим ему, как и большинство его земляков в такой ситуации тут же начал повышать мастерство — делал вокальные упражнения для развития голоса, долго и вдумчиво работал над костюмом. Все-таки умеют местные работать, даже меня впечатлило.
— Вы, любезный Отто, не тем делом были заняты, вам надо было на сцену идти. Такой талант пропадает! Как только отсидите — обязательно запишитесь на курсы актерского мастерства.
— Благодарю, господин барон, я очень польщен. Думаю, ввести в репертуар что-нибудь из узнаваемой классики.
Мытарь поменял выражение лица на более трагическое.
— Лучше активнее жестикулируйте, располагайте образ трехмерно!
Шрайбер задумался, наугад повел рукой, уставился на ладонь, несколько раз приложил ее то к животу, то к груди, прикидывая.
— Гениально! Вот чего мне не хватало!
— Рад помочь. Условия содержания приемлемые?
— С учетом того, что я все еще считаю мое задержание произволом…
— … полностью соответствующим местным законам, так что скорее — это просто рабочий момент.
— Допустим. Условия — приличные. Но я возмущен! Почему у моего соседа дверь открыта, а у меня — нет?!
— Ну, вы кажетесь относительно приличным человеком, вот, даже искра актерского таланта показывает, что вы просто сбились с пути в какой-то момент. А сосед ваш — человек конченный. Банкир… С другой стороны от него, как вы заметили, сидит постоянно голодный людоед. Мы не теряем надежды, что однажды они найдут друг друга.
— О… понимаю. Но боюсь, у бедняги африканца нет шансов.
Тут я был с ним согласен.
Покивав мытарю, начавшему отрабатывать в третьей актаве наиболее берущие за душу стоны и проклятья, я прошел дальше.
Две следующие двери были открыты.
Негр сейчас бегал где-то наверху, в камеру он спускался только перед экскурсией. Чернокожий, узнав, что артистичные стенания налоговика оплачиваются наличными, поначалу объявил забастовку. Я, узнав об этом, пригрозил, что он еще и голодовку объявит, африканец пошел на попятную, и мы пришли к соглашению. Теперь «дикий людоед» обычно шлялся где-то наверху, в часы посещений спускался, запирал камеру и встречал туристов обгладывая здоровенный мосол, сверкал глазами, восклицал что-то неразборчивое и тянул руки. Однажды, увлекшись, чуть не утащил к себе неосторожного финна, вцепившись зубами в рукав куртки, но остальные туристы отбили собрата и попытались ворваться в камеру. Пришлось вмешиваться, защищать «эмоциональное, но дурное дитя природы», позволив всем дамочкам сфоткаться с лыбящимся «выдающимся экземпляром». Мужики смотрели мрачно и исподтишка грозили негру кулаками.
Финн, пребывавший в привычной меланхоличности организма, кажется даже не понял, что его пытались съесть.
