Господин двух царств полностью

– Я не могу так поступить, – вполне рассудительно ответил Александр.

Ему надо бы разгневаться на нее за то, что она увидела в нем слабость и так прямо сказала ему об этом.

– Когда на востоке поднимается, как волна, Персия, а приморские города только-только подчинились, я не могу никому позволить думать, что мне можно перечить. Другие захотят последовать этому примеру, и войну придется начинать снова.

– Не придется, если ты умрешь здесь.

Вот оно. Она сказала. Слово лежало у нее на сердце холодным и тяжелым грузом, но было правдой, чистейшей правдой.

Он рассмеялся.

– Ну да! Ты наслушалась моих предсказателей. Бормочут-бормочут, ворчат-ворчат, и обещают темные дни впереди, и вещи еще похуже, но и они и я знаем, о чем речь. Опасность здесь: если меня заставят думать, что я должен умереть, я и умру, а враг добьется своего.

– Я не слушала никого, – возразила Мериамон, – кроме богов, которые во мне. Я вижу здесь смерть для тебя. Я вижу ее в тебе.

Его глаза расширились и побледнели.

– Госпожа Мериамон, – произнес он, старательно сдерживая себя, – ты есть то, что ты есть, и я благодарю тебя за откровенное предупреждение, но ты не Александр.

– И ты тоже, – ответила она, – когда говоришь такое. В тебе есть бог, я в этом не сомневаюсь. Но даже боги должны знать свои пределы.

– Я не бог, – возразил Александр. Торопливо. Яростно. – Я царь. Я поступаю так, как должен поступать царь. Греция призвала меня на войну, Египет ждет меня, Азия зовет меня. Тихе – судьба – управляет всем, что я делаю.

– Даже твоя Тихе, которая похожа и непохожа на нашу Маат, оставляет возможность выбора. Если ты уйдешь сейчас, ты сможешь вернуться, приведя за собой весь Египет, и развеять этот город в прах.

– Если Персия не помешает, а Финикия останется покорной. – Александр твердо посмотрел на нее. – Спасибо тебе за твои тревоги. Ты желаешь мне добра, я знаю, но я не изменю своих намерений.

Мериамон встала. Александру пришлось резко отодвинуться, иначе он упал бы. Арридай стоял позади него с чашей в руке, удивленно глядя на обоих. Мериамон взяла у него чашу с самой теплой улыбкой, какую ей удалось изобразить, и выпила до дна.

– Спасибо, – сказала она. Арридай перевел взгляд.

– Ты бы лучше послушался ее, Александр, – сказал он. – Она тоже видит зло.

Александр не взглянул на брата. Лицо его смягчилось, но не для Мериамон, а голос прозвучал хотя и мягко, но в нем была непреклонность.

– И я вижу. Но меня оно не пугает.

– Тебе нужно опасаться, – сказал Арридай. – Оно плохое.

– Да, и каким же оно тебе видится?

Арридай нахмурил тяжелые брови и подергал себя за бороду. На мгновение показалось, что он вполне в своем уме: один из членов царского совета, призванный решить сложный вопрос. Потом он закрыл глаза ладонями и, дрожа, опустился на колени.

– Оно плохое, – повторил он, рыдая. – Оно плохое!

– Успокойся, – сказал Александр, опустившись на колени перед ним и крепко его обнимая. – Оно не может повредить тебе.

– Оно и не хочет. Оно хочет тебя.

– Оно меня не получит.

Арридай схватил брата за руку, притянул его близко, лицом к лицу.

– Оно кусает тебя, – сказал он. – Как змея. Нико поймал змею. Она укусила собаку. Собака вытянулась и умерла. Нико убил змею, другая собака съела ее и тоже умерла.

– Я не собака. Я не умру.

– Оно плохое, – снова повторил Арридай. – Оно плохое!

Александр сжал губы. Мериамон заметила, что его плечо покраснело и опухло там, где Арридай схватил его. «Как же он силен», – подумала она. Но Александр не протестовал.

– Успокойся, – снова сказал он. – Успокойся.

Довольно скоро Арридай успокоился. Он уже не хватался за Александра, только спрятал лицо у брата на плече. Александр укачивал его, бормоча по-македонски слова брата, слова матери, слова утешения.

Поверх лохматой темной головы он заметил пристальный взгляд Мериамон. Он молчал, она тоже. Она оставила их, царя и того, кто мог бы быть царем, если бы вырос как должно мужчине. Наверное, обычная земная болезнь помутила его разум еще в детстве. А может быть, несчастный случай: нянька или охранник не усмотрели за ним. Или неправильно данное снадобье. Или злые чары, заговор, произнесенный ночью при лунном свете.

Тьма заволакивала все, о чем она думала. Она бежала от нее так быстро, как только могла, устремившись в ближайшее убежище.

Таис только что встала с постели – было еще только позднее утро – и ее рвало в тазик. После попоек такое обычно случалось с македонцами, но не с Таис. Мериамон могла бы уйти; Филинна прекрасно справлялась. Но она задержалась. Она считала, вспоминая, насколько часто такое случалось по утрам. Вчера. И перед тем тоже. А два дня назад Мериамон рано ушла в лазарет и вернулась поздно, поэтому Таис она вовсе не видала.

Происходившее быстро отвлекло Мериамон от всего, что ее мучило. Она опустилась на колени рядом с Таис, взяв у служанки тазик. Девушка была рада отделаться от этой работы: она быстро удалилась.