— Не останавливаться! — отрывисто сказал Дирк Тиммерману, взявшемуся чистить свой пулемет от мгновенно налипшей грязи, — Мы будем двигаться вперед, пока не выжжем это змеиное гнездо. Или не услышим «Санктус[53]»!
— Гимны мне ни к чему, господин унтер… Я из неверующих. А вот французские ругательства я бы мог слушать бесконечно…
Где-то неподалеку взорвалась еще одна граната, оставив в ушах неровный вибрирующий звон.
— Наши уже там! — отчетливо крикнул Тиммерман, почти прижавшись шлемом к лицу Дирка.
— Отчего ты решил?
— Выстрелы. Кто-то уже прорвался к штабу.
Выстрелы? Дирк прислушался и как будто расслышал частые пистолетные хлопки, доносившиеся с той стороны, где, судя по схеме, располагался штаб. Без сомнения, где-то там шел бой, и весьма ожесточенный. Значит, кто-то прорвался к штабу прежде «Висельников».
— Пистолеты хлопают, — убежденно сказал Штейн, замерший по другую сторону прохода, — Головой ручаюсь, наши.
Мертвецы переглянулись. «Веселые Висельники» редко брали на штурм пистолеты.
— Полагаю, мы можем поздравить лейтенанта Крамера, — пробормотал Дирк, криво усмехнувшись, — Он добился своего. Первый проник в штаб.
— Вопрос в том, осталось ли от него достаточно много, чтобы можно было прицепить «Железный крест» на останки, — проворчал Мертвый Майор, подбирающий одной рукой французские гранаты.
— Шансов мало, — кивнул Тиммерман, — Если я не ошибаюсь, он двинулся по прямой и теперь в самом аду. Много у него людей было?
— Не больше дюжины.
— Ему не стоило соваться вот так.
— Вы плохо знаете нашего лейтенанта Крамера, рядовой Тиммерман, — Дирк вздохнул, — А теперь, полагаю, и вовсе никогда не сможете с ним познакомиться. Разве что мейстер и в самом деле рекрутирует его в Чумной Легион. Этот упрямый осел полез в самое пекло вместо того, чтобы подождать поддержки или хотя бы обойти лягушатников с фланга.
Дирку показалось, что где-то неподалеку взорвалась граната — лицо вдруг обдало волной теплого воздуха. Но разрыва не было, и звона в ушах тоже. Дирк провел холодной стальной перчаткой по щеке, ничего не понимая. Жар, плывущий в воздухе, в какую-то секунду достиг наибольшей температуры. Наверху, на поверхности, затрещала враз высохшая и обугленная трава. Почти сразу жар стал таять, уступая место холодной фландрийской сырости. Что-то подобное испытывает человек, который в дождливый холодный день вдруг наклонился над жаркими багровыми углями кострища.
— Ух, — выдохнул Штейн, отворачиваясь, — Вы почувствовали? Чертовы пуалю притащили огнемет!
Дирк взглянул на Юльке, потом на Мертвого Майора и на Тиммермана. По крайней мере четверо в их штурмовом отряде понимали, что это значит. Штейн был слишком молод. Шперлинг вряд ли толком понимал, где находится. А о чем думал Варга, вряд ли вообще кто-то знал.
Неподалеку кто-то заверещал и пальба, на краткий миг смолкшая, возобновилась, но теперь в паническом рваном темпе. Так стреляют люди, слишком напуганные чтобы взять цель в прицел.
Дело плохо. Дирк в задумчивости погладил ладонью боек молота, уже изуродованный в некоторых местах следами столкновения со сталью. Штейн удивленно глядел на унтер-офицера, не понимая, отчего тот медлит с приказом. Они славно сбили спесь с французских гренадер, разбили наголову их отряд, теперь самое время устремиться вперед, развивая успех, ведь штаб совсем рядом, может в каких-нибудь пятидесяти метрах…
— Это не огнемет, — сказал одноглазый Юльке, когда стало понятно, что командир не собирается нарушать тишину, — Чувствуешь запах?
— Нет, — Штейн помотал головой.
— От огнемета разит, как от керосиновой лавки, — пояснил гранатометчик без особой охоты, — А тут другое. И дыма не видать. Понял, ты, воробей? Фойрмейстеры здесь.
— Фойрмейстеры?
Мертвецы не способны бледнеть, да и не рассмотришь цвет лица за хищно оскаленными чертами шлема, но Дирку показалось, что молодой «Висельник» побелел как молоко.
— Да, парень. И если тебе страшно, представь, что это просто такие большие зажигалки.
«…которые могут превратить тебя в серый пепел за двести шагов по мановению пальца», — хотел было добавить Дирк, но сдержался. Нечего нервировать Штейна, самому бы страх унять. И можно бесконечно уверять себя в том, что этот подкожный беспокойный зуд, томящий изнутри, не страх, а просто секундная слабость, растерянность — бесполезно лгать самому себе. «Хороший солдат — не тот, кто не боится, а тот, кто боится в свободное от непосредственной службы время», — вспомнил он собственную старую шутку. И подмигнул Штейну:
— Рядовой Юльке прав. Не все магильеры смертельно опасны. В сущности, они обычные люди, пусть и способны на всякие фокусы. И умирают они в точности как обычные люди. А вот им впору нас бояться. Потому что мы — не обычные люди. И умираем мы тоже… иначе.
