— Мне кажется, было бы неплохо, если б паре самых прытких немного… помяли загривки, — осторожно сказал Карл-Йохан, — В некоторых случаях это помогает.
— Повторяю — силу не применять! — Дирк позволил своему голосу прозвучать жестко, непреклонно, — И пальцем не прикасаться. Довести до командиров всех отделений. Если кто-то позволит себе лишнее, будет стоять перед мейстером. А он не из тех, кто чтит полевой трибунал. Он сам себе трибунал.
— Понял вас, господин унтер.
— Вот и хорошо. Уберите эти… посылки. Нет необходимости тащить всякую дрянь в мой блиндаж. Если бы они кинули дохлую кошку, вы бы и ее притащили?
— В меня однажды кинули дохлой кошкой, — серьезно заметил Карл-Йохан, — Если быть точным, дохлой черной кошкой.
Дирк удивился.
— Да? Зачем?
— В некоторых краях это считается надежным способом вернуть в могилу мертвеца. Кажется, что-то восточное… К ней прилагалось заклинание на иудейском языке.
— Полагаю, результат разочаровал обе стороны?
— Так точно. Я отлупил беднягу этой же дохлой кошкой. И, насколько я могу судить, он выглядел достаточно разочарованным.
Карл-Йохан выглядел серьезным, но Дирк видел смешинку в его серых внимательных глазах. Смешинку, которая всегда в них присутствовала, зримо или нет. В этом был талант Карла-Йохана — хоть Дирк и считал его человеком множества талантов — всегда оставаться предельно серьезным в любой ситуации. Серьезность, доведенная до крайности, обращалась собственной противоположностью, создавая комический эффект. Поэтому появление заместителя командира взвода часто разряжало обстановку и делало его идеальным передаточным звеном между офицерами роты.
Карл-Йохан собрал со стола метательные снаряды, но не торопился выходить из блиндажа.
— Что-то еще? — спросил его Дирк, уловив недосказанность.
— Рядовой Лемм, господин унтер.
— О нет.
— Боюсь, это опять произошло. Я имею в виду запах. Рядом с Леммом невозможно находиться.
— Я приказывал следить за ним! Он опять отыскал где-то еду?
— Так точно. Должно быть, это случилось во время штурма три дня назад. Полагаю, он нашел французские консервы и…
— Ясно. Отведите его к интенданту Брюннеру, пусть вскроет ему живот и приберет там. Надо было соглашаться, когда Брюннер предлагал вместо шва застегнуть живот Лемма на пуговицы. Это избавило бы нас от многих хлопот.
— Лемм не виноват, господин унтер, — сказал Карл-Йохан почтительно, — Он простодушен, как большой ребенок. Рефлексы сильнее него. Когда он видит еду, он просто ест. Даже мейстер говорил, что эту привычку не получится побороть.
— Привычки тела — самые живучие, — кивнул Дирк, — Это известно любому мертвецу. Знали бы вы, Карл-Йохан, как сопротивлялось мое тело мысли о том, что ему уже не доведется отведать хорошего ростбифа или жареного цыпленка.
Карл-Йохан склонил голову, выражая внимание, а в равной степени и согласие. Чувство голода было знакомо каждому мертвецу, и каждый боролся с ним как умел. Несмотря на то, что мертвым телам не требовалась человеческая пища, разум отказывался с этим мириться, терзаясь муками голода, которые невозможно было полностью унять.
Какой-то доктор психиатрии — Дирк помнил лишь, что у того была забавная фамилия, начинающаяся на «Ш» — утверждал в свое время, что подобные желания, одолевающие мертвецов, представляют собой не более, чем защитный механизм мозга. Требуя пищи и воздуха, сознание таким образом силится уверить себя в том, что тело живо, отбрасывая неприятную мысль о том, что мозг отныне — не более чем медленно умирающий центр нервной системы, заключенный в мертвую плоть. И даже не принадлежащий сам себе. Дирк ничего не понимал в психиатрии, но считал, что это резонно. Он достаточно хорошо знал людей, чтоб считать способность к обману самого себя — одной из самых развитых. А мертвецы в этом отношении мало чем отличаются от тех, в ком бьется сердце.
Еще этот «доктор Ш» незадолго до войны создал и обосновал достаточно оригинальную теорию, краеугольный камень которой, названный им «танатосом[75]», вызвал у Ордена Тоттмейстеров немалое раздражение. Танатос, то есть влечение к смерти, этот доктор трактовал особенным образом, не изымая, подобно философам-современникам, составляющую телесного влечения, напротив, укрепляя ее в духе тогдашних модных теорий. И из его трудов следовало, что отношение тоттмейстера к поднятым им мертвецам имеет своеобразные корни, слишком специфические, чтоб об этом можно было подробно писать даже в научных журналах.
Но в достаточной мере прозрачно описанные для того, чтоб «доктор Ш» внезапно почувствовал себя очень неуютно на родине и в спешном порядке бежал в Лондон. И его можно было понять. Любому дураку под силу разозлить осиный рой, постучав палкой по улью. Но чтоб восстановить против себя всех тоттмейстеров Империи — для этого требовалась глупость особенного порядка.
