— Я трачу его бездарно, как неопытный пулеметчик, расстреливающий вхолостую патроны… Мне уже начинают мерещится французские вылазки. С наступлением темноты выгоняю вперед метров на двести засадные команды, на тот случай, если французские гренадеры соберутся ночью нанести визит. Тщетно. За все время не видали даже лазутчиков.
— Саперы? — предположил Дирк. Больше для того, чтоб дать беспокойной мысли Крамера новое направление для движения, чем из серьезных опасений, — Усыпляют бдительность на поверхности, а сами ведут штреки под наши позиции…
Крамер досадливо мотнул головой.
— Постоянно заставляю посты акустической разведки слушать землю. Никакой вибрации, никаких звуков. Вероятность подкопа практически нулевая, иначе пришлось бы считать, что французские саперы достигли в этом деле невообразимых высот. Точнее, невероятных глубин.
— Значит, передышка.
— Не люблю я такие передышки. И ребята нервничают. Знаете, не так нервы треплет бой, как его отсутствие. Напряжение губит быстрее, чем страх. Хотя вам, мертвецам, это едва ли знакомо.
— Знакомо, но по другому поводу… — пробормотал Дирк, — Вот сейчас…
— Напряжение губит быстрее, чем страх, — повторил Крамер, словно не услышав «Висельника», — Человек — глупейшее создание, Дирк. Он способен сам себя свести в могилу, достаточно лишь предоставить его страхам подходящую почву. Однажды, в семнадцатом году, я тогда командовал взводом, нас выдернули на передовую, толком не объяснив, что происходит вокруг. А может, и в штабах никто ничего не знал… Выдернули на передовую и держали там две недели. Казалось бы, что с того? Ребята у меня уже тогда были обстрелянные, пороху нюхнули будь здоров. Да и я не мальчик. Но неизвестность давила сильнее самых ужасных страхов. Мы сидели, сутки напролет сжимая липкие от грязи винтовки, в полном снаряжении, и не знали, что случится в следующую минуту — взлетит ли сигнальная ракета и начнется штурм, или же на нас покатятся французские цепи. То же самое, что сидеть на неразорвавшемся снаряде и тюкать его булыжником. Нервы с каждым днем закручиваются все туже, как колючая проволока на бобинах. И люди, не один раз спокойно смотревшие смерти в лицо, вдруг начинают дрожать, как сопливые призывники при разрыве «угольного ящика». За две недели сидения в траншеях я потерял шесть человек. Двое в дуэлях, четверо застрелились. Какая-то эпидемия. И оставшиеся выглядели как мертвецы, только не вроде вас, а иначе: лица мертвые, окоченевшие, и глаза сияют на них, как жуткие гибельные звезды… К счастью, потом французы все-таки напали. И я потерял половину своего взвода, но мы дрались как дьяволы, с удовольствием, едва ли не смеясь. С ума сойти, верно?
— Да, — Дирк механически повторил кивок Крамера, — С ума сойти.
— Значит, вы от такого ощущения избавлены? — Крамер убрал в футляр бинокль, который все это время бессмысленно крутил в руках, — Нервы как нержавеющая сталь?
— Всякая сталь ржавеет со временем. Просто нержавеющая дольше сохраняет прочность.
— Воинство, которое не способно испытывать страх, всегда будет серьезной силой. Особенно в этой войне, где страх безграничен.
Крамер произнес это с усмешкой, и Дирк не понял, чего в его словах было больше, сарказма или уважения.
— Мертвецы не способны чувствовать страх, — сказал он, чтобы нарушить воцарившуюся на наблюдательном пункте тишину, — Как и некоторые другие вещи. Радость боя, опьянение победой или грусть о погибшем товарище. Госпожа Смерть любит принимать дары в той же мере, что и подносить. Мертвецы не знают чувств.
— Вот как? — Крамер встрепенулся, — То есть, когда вы оторвете голову французу, вы не испытываете при этом никаких чувств?
— Разве что удовлетворение. Не радость.
— А если… Скажем, если сейчас просвистит снаряд и меня полоснет осколком? Вы что-то испытаете, глядя на то, как я истекаю кровью?
Это был не тот вопрос, который можно пропустить. Лейтенант Крамер выжидающе смотрел на Дирка. С одной стороны, он выглядел напряженным, как перед боем, с другой, сквозь эту напряженность просвечивало что-то почти насмешливое. Как если бы лейтенант заранее знал ответ собеседника, и этот ответ казался ему до крайности нелепым.
Наверно, стоило бы сказать ему что-то успокаивающее.
Но этот человек в мундире лейтенанта, с молодым, но жестким лицом, заслуживал искренности. Хотя бы из-за того, что имел смелость называть мертвеца своим товарищем.
— Испытаю сожаление, — сказал Дирк, — Вы — хороший солдат, Генрих, и ваша смерть была бы мне неприятна.
— Польщен.
— Испытывать горечь или чувство утраты — не в моих силах.
— Благодарю и на том.
— Вы сегодня необычайно желчны, Генрих. И подавлены. Немного зная вас, могу предположить, что дело здесь не в обычном бездействии.
— Не обращайте внимания, обычная траншейная хандра, — Крамер махнул рукой, на мгновенье утратив выправку, сделавшись просто уставшим человеком в лейтенантском мундире, — А впрочем… Все равно ведь и до вас дойдет. Держите, ознакомьтесь.
Он вытащил из планшета лист бумаги, неровно смятый и немного испачканный, как если бы его касались многие руки.
