— Да. Слух дошел до старика, и он распорядился немедленно выпустить их. Потому, что самое большее, в чем можно их обвинить — в порче армейского имущества в незначительных размерах…
— Понятно, — сказал Дирк негромко, — Я не сомневался в этом. Жаль Ромберга, всегда был хорошим солдатом. Не такую смерть он заслужил. Я думал, у него впереди еще полгода, если не больше…
— В некотором роде он… кхм… еще… жив, — лейтенант Крамер сражался с каждым словом, покидавшим его рот, точно то упиралось изо всех сил и не хотело выбираться наружу, — То есть… Они отрубили ему голову. И все остальное тоже отрубили. И прибили кольями к дереву. Даже французы не позволяли себе подобного. Но мне кажется, он еще… частично жив. Глаза иногда моргают, как будто. И губы шевелятся… Я распорядился на всякий случай не хоронить его. Я… кхм… Понимаю, это дело Ордена. Возможно, существуют специальные обряды или…
— Спасибо, лейтенант. Спасибо, Генрих. Об остальном позаботится мейстер. Он поможет Ромбергу вернуться к Госпоже.
— Он… умрет?
— Его долг Чумному Легиону будет закрыт.
— Полагаю, для него это лучшее из возможного.
— Да. Еще раз спасибо. Немногие решились бы на помощь Чумному Легиону. Особенно в столь сложном деле.
— Ерунда, — буркнул Крамер, поднимаясь, — Я ничего не сделал. Даже не смог наказать виновных.
— Поверьте, на вашем месте мало кому пришло бы это в голову. Я благодарен вам от имени нас всех. С этого дня мы введем режим предельной осторожности. Патрули, система часовых, замаскированные ловушки…
— Могу подкинуть вам пару десятков пехотных мин.
— Чтоб оберст фон Мердер потом обвинил Чумной Легион в том, что мы калечим немецких солдат? Увольте. Не хотелось бы кончить как Лемм. Не забивайте голову. Я попрошу Тихого Маркуса, чтоб он несколько дней покараулил на подходах. Он любит такую работу. Следующие незваные гости, решившие поквитаться с поруганными тоттмейстерами мертвецами, будут заикаться до конца своих дней.
Лейтенант Крамер рассеянно скрутил самокрутку с рыхлым влажным табаком, больше напоминающим грубую древесную стружку, покрутил в гибких пальцах, разминая.
— Вот ведь дело… Кажется, я понимаю, почему люди боятся смерти, но не понимаю, отчего они так ненавидят мертвецов.
— Мы ее слуги, лейтенант. А слугам часто приходится расплачиваться за хозяина. Или за хозяйку.
— Но почему они не видят то, что вижу я?
— Потому что вы, по меркам обычных людей, уже нездоровы, — ответил Дирк, — Подорванная войной психика, или как это значится в фельдшерских бумажках… Нормальный человек не может испытывать симпатии или сочувствия к мертвецу. Это противоестественно.
Крамер невесело усмехнулся.
— Всегда это подозревал. Интересно, какой бы из меня вышел мертвец?
— Хорошо, что мы этого никогда не узнаем.
— Не думаете, что я способен написать прошение в Чумной Легион?
Дирка передернуло.
— Если вы выкинете что-то подобное, я, несмотря на нашу дружбу, выпорю вас ремнем, свяжу и отправлю в дом для душевнобольных.
— Не беспокойтесь, я еще недостаточно выжил из ума, — Крамер выпустил изо рта грязно-серый клуб табачного дыма, — Хотя иногда задумываюсь о том, как смерть может менять людей.
— Не советую вам спрашивать об этом кого-нибудь из «Висельников». К тому же, после того, что случилось с Ромбергом, сомневаюсь, что они будут хорошо настроены по отношению к вам.
— Я видел нашего Гюнтера, — вдруг сказал Крамер, — Видел здесь. Как это нелепо, ведь я даже не знал, что он написал прошение. Последний раз я видел его во время штурма, когда французы набросились на него и всадили нож под ребра. Меня тогда уже повалили, и я ничем не мог помочь ему. Видел, как угасал его взгляд. Как остывающая спираль накаливания в лампочке. Видел, как из него выходит жизнь. Черт возьми, в этом не было ничего нового для меня. Я сам убил почти три десятка французов… А потом я увидел Гюнтера в серой форме Чумного Легиона. Он выглядел… Пустым. Посмотрел мне в глаза и мне показалось, что никакого Гюнтера и нет, а есть лишь что-то, похитившее его тело и укрывшееся в нем… Когда я окликнул его, он вздрогнул, спрыгнул в траншею и пропал. Как будто не мог находиться передо мной в таком обличье. Как если бы стыдился себя.
Дирк подумал, что стоит подбодрить Крамера, но подходящих слов не нашлось — словно ощупал подсумки и не нашел там ни одной обоймы.
— Ваш Гюнтер хороший солдат, — только и смог сказать он.
— Хороший мертвец, вы хотели сказать.
— И это тоже.
— Ваша Госпожа — циничная хозяйка, Дирк… Она швыряет нам объедки своего пиршества. Вряд ли я когда-нибудь увижу вновь старину Гюнтера. Таким, каким он прежде был.
— Если вы собираетесь целый вечер болтать о смерти, вам нужен священник, — проворчал Дирк, — А я всего лишь фронтовой унтер. И философия моя относительно жизни и смерти не очень сложна, поэтому едва ли я смогу быть достойным собеседником. Скажите-ка вот что, который час?
— Четверть восьмого, — сказал Крамер, вытащив из защитного чехла свой брегет.
— Хорошо. Помнится, вы в свое время выразили желание посетить наш клуб?
— Клуб мертвых унтер-офицеров?
