Это действительно был Крейцер. Он молча спустился в блиндаж, ни на кого не глядя, похожий, как обычно, на большую сердитую птицу. Сходство это усугублялось тяжелым черным плащом, подчеркивающим его массивную и грубую фигуру бывшего кавалериста траурным цветом.
— Дьявольская погода… — буркнул Крейцер устало, одергивая тяжелый от влаги плащ, — С темнотой опять пришла сырость. Я буквально чувствую, как у меня гниют кости. Если мы просидим в этих траншеях еще неделю, мой взвод расклеится окончательно. Хм. Я смотрю, у нас пополнение? Живая кровь?
— Это лейтенант Крамер из двести четырнадцатого, — пояснил Дирк и, так как Крейцер не счел нужным обменяться с Крамером рукопожатием, добавил, — Мой гость.
— Живые ходят в гости к мертвецам? Он не спутал наш клуб с кладбищем? С другой стороны, немудрено. Компания одна и та же, только на кладбище немного веселее и гораздо тише.
— Хватит брюзжать, — вздохнул Йонер, единственный из унтер-офицеров, бывший на короткой ноге с командиром третьего взвода, — У нас и так настроение не праздничное. Что-то узнал?
— Узнал. Мейстер меня и видеть не захотел. Сидит в трансе. Зейдель говорит, к ночи еще хуже стало. Что-то вокруг нас, господа, крутится скверное… Он пытается понять, что это и откуда. Я на всякий случай поставил два отделения под ружье. Если уж у мейстера предчувствие…
Лицом Крейцер был чем-то похож на Вернера Крауса[96], хоть это сходство и было подпорчено широким уродливым швом, испещренным стежками серой нитки, прошедшим через половину лба и правую щеку — старый след русской пики. Вот и теперь Дирк подумал, что все это похоже на новомодную киноленту с экспрессионистскими декорациями. И сидящие в тесном кругу мертвецы в мундирах, и неверный свет керосиновых ламп, и даже эти проклятые груши неестественно розового цвета…
«Этот блиндаж — наше убежище, — вдруг подумалось ему без всякой причины, — И мы прячемся в нем, только не от снарядов, а от другого, более страшного. Мы прячемся от самих себя, от понимания своей новой природы и своего места в мире. Как рядовой Гюнтер, мы пытаемся уверить себя, что мертвы лишь наши тела, а дух все еще принадлежит живым. Поэтому мы собираемся здесь, изображая веселье и застольные разговоры, поэтому посмеиваемся друг над другом и пытаемся играть роль самих себя — прежних, живых. Даже мы не можем полностью осознать то, что с нами случилось, оттого и прячемся, и тянем эти глупейшие роли… Надо попросить Йонера снять со стены эти дурацкие груши!».
— Какие-нибудь новости из большого мира? — спросил он вслух, чтоб разогнать давящее ощущение абсурдности происходящего.
— Немного. Я перекинулся парой слов с Морри. Ему хорошо живется при телеграфе, всегда в курсе последних новостей… А вести сегодня тоже паршивые, господа унтер-офицеры, — глаза Крейцера из-под кустистых бровей окатили присутствующих липким холодком, точно подготавливая к тому, что еще не было сказано, — Мы потеряли «Гебен».
— Линейный крейсер «Гебен»? — вскинулся Крамер.
— Ваш гость с живой кровью интересуется флотом? — иронично осведомился Крейцер.
— Не сомневайтесь, — ответил лейтенант сухо, — Что с «Гебеном»? Это превосходный корабль, один из лучших дредноутов, когда-либо бороздивших моря. Больше двадцати тысяч тонн водоизмещения! Неужели русские береговые батареи…
— Батареи тут не при чем, — отрезал Крейцер, гася свой холодный взгляд, — Его погубили не снаряды.
— Торпеда?..
— Магильеры, господин лейтенант. «Гебен» слишком сильно мозолил глаза англичанам, которые сами хотели хозяйничать в Эгейском море. За ним снарядили целую охоту из небольшой флотилии кораблей, укомплектованных лучшими английскими вассермейстерами Адмиралтейства Его Величества. Два дня назад «Гебен» прижали у острова Имброс, что возле залива Сарос. Пара эсминцев навязала ему бой, а подоспевшие корабли с вассермейстерами пустили на дно в считанные минуты.
— Вы хотите сказать, что какие-то английские магильеры так легко уничтожили гордость германского флота? — Крамер даже кулаки стиснул от переполнявших его чувств. Дирк посочувствовал ему. Горячая кровь часто приносит своему обладателю самые сильные, но далеко не всегда приятные ощущения. То чувство бессилия, тревоги и злости, которое испытывал сейчас Крамер, когда-то было знакомо и ему самому. Но сейчас оно значило для Дирка не больше, чем знакомый пейзаж или картина. Оно было навеки отделено от него.
