— А то, господин Дунилин, что имя матери вашей прекрасно известно, потому что это и есть Анна Иванова, солдатка деревни Строжок, но отцом отчего-то вписан местный помещик, поручик Дунилин Семен Никодимович. Документ об усыновлении оформлен как положено — испрошено разрешение у предводителя губернского дворянства, у правящего архиерея. Даже вписано, что на Семена Дунилина наложена епитимия за блуд. Зато Захар Богданов, сын солдатки, стал Захаром Семеновичем Дунилиным, потомком дворянского рода. Неужели ваши приемные родители скрывали правду? Еще — не поленюсь, сделаю запрос в полк, где служил ваш приемный отец. В полковой канцелярии должны быть сведения об отпусках поручика Дунилина. Находился ли он на службе в год вашего зачатия или нет?
Тут я, конечно, запугиваю. Вряд ли такие сведения сохранились в штабе, если и да, то ответа не дождусь. Но помещик-то об этом не знает.
Дунилин продолжал молчать, уставившись в одну точку. Я вздохнул, встал из-за стола и сказал:
— У меня есть основания полагать, что вам стало известно о своем настоящем отце, но не вы хотели, чтобы правда вышла наружу. Поэтому вы его и убили. Не желаете рассказать нам об убийстве? Нет? Что ж, пока посидите, подумайте, а мы станем обыск проводить. Василий Яковлевич, — обратился я к исправнику, — не присмотрите за Захаром Семеновичем?
— Что вы собираетесь искать? — встрепенулся Дунилин.
— Вашу одежду, — ответил я, и уточнил. — Ну, ту самую, в которой вы были в ночь убийства. Вы от нее избавились? Закопали где-то? Если сожгли, скажите, чтобы не искать.
— Не сжигал я испачканную одежду, — выдавил из себя Дунилин.
Милый ты мой! Ты же признание сделал. Я про кровь ничего не говорил.
— Не сжигали? Куда вы ее девали? Нам, кроме одежды, ничего и не нужно, а искать будем — весь дом перевернем, во дворе все перекопаем. Если в пруду утопили, мужичков соберем, осушить прикажем.
Поплыл мой подозреваемый. Судя по угасшим глазам, готов сделать признание. Ну, не тяни резину.
— Милейший Захар Семенович, облегчите душу. И вы устали врать, да и мы устали вас слушать. Так куда окровавленную одежду спрятали?
— Все в огороде.
— В грядке, что ли? — не понял я.
— На пугале.
[1]Ленский — псевдоним Александра Вервициотти, заслуженного артиста Императорских театров.
Исправник поднялся с места, кивнул — мол, сам озаботится. Вот и ладно. Городовые все равно во дворе без дела скучают. Еще показалось, что Василий Яковлевич не захотел слушать признание преступника.
Вытащив пару листов бумаги — на сей раз типографских бланков, что недавно прислала нам Судебная палата, вписал анкетные данные подозреваемого: Дунилин Захар Семенович, 45 лет, православного вероисповедания, женат, двое детей, в военной и гражданской службе не был, наград не имеет, под судом и следствием не состоял. Занятие — землевладелец Рождественской волости Череповецкого уезда Новгородской губернии. Перед тем, как предупредить помещика об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, а еще о том, что на суде ему придется приносить присягу, полюбопытствовал:
— Вы поклонник Эдгара По?
— Эдгара По? — не понял подозреваемый. — А кто это?
Вот те на. Думал, что Дунилин читал рассказы об Огюсте Дюпене, знает, что лучший способ что-нибудь спрятать — оставить на видном месте[1]. Потому и надел окровавленный сюртук на пугало. Возможно, спрятал его под лохмотьями — рваным мешком или драной рубахой. Стоит себе пугало в огороде, у всех на виду. Кто станет разглядывать старые тряпки?
Впрочем, не уверен, что Эдгар Аллан По переведен на русский язык, а английский не слишком популярен в России. Но сын двух отцов мог и сам додуматься. Впрочем, до сокрытия вещественных доказательств мы дойдем, все выясним.
Сделав вид, что иностранное имя возникло случайно, сказал:
— Итак, приступим. С какой целью вы отправились к Антипу Двойнишникову? С целью убийства?
Вопрос с подвохом, потому что уголовный суд при рассмотрении материала сделает определенный вывод — было ли преступление намеренным или произошло спонтанно. Не помню, как обстоят дела в двадцать первом веке, но у нас за обдуманное убийство срок дают больше.
— До недавнего времени понятия не имел о существовании этого старика, — хмыкнул Дунилин. — Всю жизнь считал, что моим отцом является Семен Никодимович Дунилин — офицер и дворянин. Да, я незаконнорождённый, это известно. Про мать знаю, что она солдатка, из бывших крепостных[2] моей двоюродной бабушки Анастасии Романовны Быковой. Померла давно, но мне это не интересно было. Какая она мать, если я ее ни разу не видел?
Дунилин немного помолчал, потом продолжил рассказ, больше напоминающий исповедь:
— Думал — не первый я в Российской империи байстрюк и не последний. Вон, Василий Жуковский, незаконный, но воспитателем наследника престола стал.
