– Никакой, – пожал плечами Кузьма, краснея. Спиртное и упоминание о погибшей любимой снова ввергли его в тоску. – Оставшееся имущество и капитал Мадины перейдут в распоряжение её наследников. Ну а с Халилова официально взять уже нечего, он гол как сокол.
– Официально да, согласен, с него взять нечего, – сказал вкрадчиво начальник, склоняясь над столом. – А неофициально? Мы с тобой не дураки и отлично знаем, что Сибагат Халилов был и остаётся богачом! Такие люди, как он, с разбойничьими мозгами, мало доверяют деньгам. Свои теневые капиталы они обращают в золото и бриллианты. Драгоценности можно спрятать где угодно, и в тайниках они храниться могут сколько угодно!
– Не пойму, к чему это вы? – приподнял в удивлении брови Кузьма. – Если Халилов где-то и запрятал свой капитал, то нам-то какое дело до него? Суд вынесет решение конфисковать имущество, которое существует реально. А то, что где-то спрятано…
– Ладно, ступай, – перебил его, поморщившись, Дмитрий Степанович. – Вернёмся к этому разговору после того, как судья объявит приговор. А о нашей сегодняшней беседе ты помалкивай… Мы обсуждали с тобой дело государственной важности и было бы неразумно трепаться об этом.
Малов помолчал в задумчивости и, пытаясь казаться спокойным, раскланялся. Уже взявшись за дверную ручку, он обернулся:
– Благодарю за потраченное на меня время, Дмитрий Степанович.
Шагая к своему рабочему месту, Кузьма думал: «Что всё это могло значить? К чему клонил начальник, говоря мне всё это? Очередная проверка на вшивость или что-то другое?»
Усевшись за стол, он разложил перед собой лежавшие в стопке документы и, чтобы отвлечься от всего мрачного и постороннего, углубился в работу.
***
Азат Мавлюдов сидел на скрипучей железной кровати, прислонившись плечом к холодной каменной стене. Его сокамерник, представившийся как товарищ Матвей, занимал место напротив и грыз чёрствую корку хлеба, запивая её водой из алюминиевой кружки. Это был среднего роста молодой человек, худощавый, со светлыми волосами.
– Значит, следствие закончено, и ты ждёшь суда, татарин? – спросил он.
– Так и есть, – вздохнул Азат.
– Да, статья твоя хреновая, – посочувствовал сокамерник. – На маленький срок, конечно, рассчитывать нечего.
– А я надеюсь на хорошее, – признался Азат. – В моих действиях нет ничего такого, что тянет на суровый приговор.
Товарищ Матвей опёрся локтем на спинку кровати и довольно улыбнулся.
– Мы все в этой жизни только и живём надеждами на светлое будущее, – назидательно сказал он. – Только не всегда они сбываются. За светлое будущее надо бороться, а не ждать, что оно само придёт к тебе.
– А ты по статье политической? – вдруг заинтересовался Мавлюдов.
– За выступления против царизма на митинге замели меня ищейки, – усмехнулся, отвечая, товарищ Матвей. – Есть там такой котяра блудливый – Митрофан Бурматов. Убил бы гада!
– И я с ним знаком, – вздохнул Азат. – Ты видишь меня здесь благодаря его стараниям.
– Ничего, он ещё за всё заплатит, – пообещал сокамерник. – Уже скоро придёт наше время, и мы свергнем на помойку загнивший царизм!
– Простите, а вы из рабочих? – вежливо спросил Азат, опасаясь разозлить сокамерника, которого откровенно побаивался.
– Кузнец я из железнодорожных мастерских, – охотно ответил товарищ Матвей.
– А почему ты царя-батюшку не любишь?
– Ну ты даёшь! – ухмыльнулся сокамерник. – Да сколько тебе объяснять можно?! Вот ты из конторщиков судейских, грамотный значит, а того не ведаешь, что не за что любить самодержца нашего. Он вон во дворце живёт-жирует, а народ где? Николашка-царь похлеще вурдалака кровь народную со своими прихлебателями и империалистами-буржуями лакает, а люд простой ишачит до изнеможения ради их благополучия! А для чего войну с германцами затеял царь-батюшка? За Антанту европейскую вступился. А для чего они нам сдались? Для чего народ российский кровушку свою проливает?
– Ответил бы я тебе, да не знаю чего, – честно признался Азат. – Я в политике ничего не смыслю. А вообще-то я не на конторщика, а на врача учился, но отец заставил меня в судейские чиновники идти.
– А может, и прав он был, – хмыкнул товарищ Матвей. – Он тебе карьеру выстраивал и заботился по-отцовски. Кстати, как он воспринял твой арест? Кондрашка не хватила?
– Он умер в зале суда после вынесения приговора, – ответил Мавлюдов. – Его к двадцати пяти годам каторги приговорили.
– Вот как? Охренеть можно! – улыбнулся сокамерник понимающе. – Видать, ещё тот был твой папашка «правильный»… И что он представлял из себя?
– Я об его жизни ничего не знал, – спохватился Азат. – Он жил сам по себе в Уфе, а я здесь, в Верхнеудинске, за тысячи вёрст от него. Я…
– Стоп, о жизни своей мне ничего не вякай, – остановил его на полуслове товарищ Матвей. – А вдруг я провокатор? Ты об этом не подумал?
– Мне теперь уже всё равно, – ответил дрогнувшим голосом Мавлюдов. – Меня всё равно упекут на каторгу, а там кому какая разница, кто я есть.
