Я употребляю в отступлениях прошедшее время лишь потому, что так удобнее для повествования, можно говорить и есть и будет, но это несколько иное, отличное от «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить», ибо я сам живу в Саарема и натягиваю веревки на барабан повествования, и разговариваю с Волосом по телефону, но это другой Волос, а тот, что в моей книге, уже позади, на трассе вместе с Махмудом, Крисом и Галкой идет искать место для ночлега.
Они нашли правильный холм и правильный ветер, они нашли родник у подножья, они развели костер и заварили чай, они сели посэйшенить друг для друга, для трав, деревьев и птиц, и сразу нашли правильные созвучия: ветер мчался к вершине холма, но на поляне вдруг начинал танцевать, взвивая пламя костра в стремительном круговороте, и гулкий голос джамбея, и пронзительный всепроникающий скрипичный, и протяжная басовая песня Мамушки входили в его прозрачное сильное тело, цепляли Криса и тащили за собой к небу.
«Что же, Крис, тащится и тащись, расслабься, оставь все, ибо ничего нет, ибо нечего уже оставлять, «тум-тум-тэк, и тум, и тэк, тум-тум-тэк, и тум, и тэк» — этот ритм мелькал перед его глазами огненными искрами — арабскими значочками — живая запись партии ударных: точка-точка-палочка, точка, палочка. Смотри Крис, они рассыпаются в небе, и небо втягивает тебя вслед за ними, ставшими уже звездами, и ты сам тум-тэк, точка-палочка, низкий-высокий звук, искра, комета, летящая вверх-вниз, тум-тум-тэк, и тум, и тэк, к мертвым, к тем, кто еще не рожден, туда, где Великое Дальше, где ничего нет, кроме трубы-водоворота и ангела — луча ослепительно-белого света».
«А помнишь другого, фарфорового, он стоял на шкафу в комнате твоего детства, по вечерам, засыпая, ты мысленно превращал его то в чайку, то в большую белую бабочку, то в привидение, и ангел медленно плыл в синих отблесках уличных фонарей, сливаясь с таким же белым потолком, а дальше… Это был день, и ты полез на шкаф, помнишь, во что ты играл? Уже нет? Но я помню, как от твоего неосторожного прикосновения он упал вниз и сломал крылья, белые острые осколочки фарфора разлетелись по полу, и ты загреб их под шкаф, но не все, и твой отец разрезал ногу, однако не рассердился, а поднял глаза вверх, поцокал языком и наигранно суровым тоном произнес: «Ты, пошто, Митя, Нике крылья отломал?» Ты узнал имя ангела — Ника, и тогда же тебе объяснили, что Ника это не ангел, а всего лишь античная богиня, которая крылата, как все боги, как и Смерть сама, вот теперь ты знаешь, что у Смерти имеются крылья, тум-тум-тэк, и тум, и тэк…»
