- Мне всегда было интересно, как это случится, - сказал Сорен после двадцати или тридцати минут ходьбы. - Когда я был в семинарии в Риме, у меня был друг. Она научила меня всему, что я знаю.
- Всему? - Грейс попыталась улыбнуться, попыталась и не смогла.
- Она могла убить муху кончиком кнута. После нескольких месяцев под ее опекой, то же мог и я.
- Кем она была?
- Она управляла женщинами.
- В монастыре?
Он улыбнулся.
- В борделе.
Грейс рассмеялась. Смех причинял боль.
- Ее звали Магдалена. Так она мне представилась. Я не поверил ей. Никогда не спрашивал ее настоящего имени, никогда не говорил ей своего. По крайней мере, раз в неделю я сбегал в ее дом с дурной репутацией. Можешь себе представить? Молодой семинарист, иезуит на обучении, проводит свои вечера в окружении самых известных проституток Рима. Ее девушки обслуживали очень специфичных клиентов. Я получил довольно приличное обучение в том доме.
- Не сомневаюсь.
- Когда пришло время покидать Рим и возвращаться в Америку, Магдалена отвела меня в сторонку. Она всегда говорила, что была наполовину цыганкой. Может, это и была правда, не то, чтобы это имело значение. Ей платили, чтобы она говорила ложь. Она сказала, что будет скучать по мне, хотя и радовалась моему отъезду. Очевидно, некоторые клиенты не были рады присутствию иезуита.
- Даже не могу представить почему.
- Но Магдалена, она хотела рассказать мне будущее перед моим отъездом.
- Что она рассказала вам? - Грейс крепче вцепилась в его руку, зная, что в тот момент, как отпустит его, она отпустит его навсегда.
- Сказала, что я отправлюсь в Америку, и меня отправят туда, куда я не хочу ехать. Но там я встречу замаскированную королеву. И маскировка будет очень хороша, настолько хороша, что лишь я ее распознаю. Сказала, что эта королева станет двумя вещами для меня. Она будет моим сердцем. И она будет моей расплатой.
Он остановился, и Грейс поняла, что именно здесь он оставит ее. Она хотела выговориться ему, рассказать все, что было в ее сердце. Но слов не было, ни одного. Она предпочла бы увидеть, как разбивается на осколки каждое витражное окно, как каждая церковь, каждый собор превращаются в руины, как каждая священная книга превращается в пыль, чем видеть, как этому мужчине что-либо угрожает. Пока он живет, в этом мире будет Бог, даже если все часовни будут сожжены.
- В библиотеке я оставил записку для Кингсли, - небрежно сказал Сорен, словно нужно было забрать вещи из химчистки. - Пожалуйста, убедись, что он ее получит. Не говори им, куда я ушел. Не хочу, чтобы Лайла... - затем он замолчал, словно не мог заставить себя произнести следующие слова.
- Я позабочусь о вашей девочке... об обоих.
Сорен кивнул и прошептал: - Спасибо.
Сорен начал отходить от Грейс, но она не могла его отпустить. Она снова схватила его за руку и прижала ее к груди.
- Я должна вам кое-что сказать, - сказала она, и посмотрела в его глаза.
- Последняя исповедь.
- Я люблю своего мужа больше жизни. И нет никого в мире, кроме Закари, с кем я хочу состариться. Я хочу от него детей, быть его женой и быть с ним до конца своих дней. Но правда в том... - она замолчала, чтобы набраться храбрости и найти ее в нем, - я бы продала душу за одну ночь с вами.
Она произнесла слова и улыбнулась ему, преподнося это как подарок. Сегодня он умрет. По крайней мере, она могла дать ему этот жест доброты, позволить ему смотреть как женщина, которая любит его, улыбается ему в последнее утро его жизни.
- Прекрасная Грейс, - ответил он, взяв ее за руку и целуя в центр ладони. - Я бы не стал обвинять вас в этом.
Она усмехнулась, и смех превратился в слезы, когда он отпустил ее и направился к лесу. Когда он достиг деревьев, Грейс окликнула его.
- Она сказала, что вы самый лучший мужчина на земле.
Сорен развернулся.
- Она постоянно это говорит. Но никто никогда ей не верит.
Он снова развернулся и ушел.
Грейс произнесла два слова, только она и Бог услышали их.
- Я верю.
Стоя посреди дороги, она прижала руку к животу. Боль... она никогда не испытывала такую боль. Она могла кричать так, что даже дьявол услышит ее крик, и это бы не облегчило ее боль, предательство, которое она ощущала. Она не станет жить в мире, где кто-то считает, что имеет право причинять боль ему, причинять боль женщине, которую он любит, женщине, ради которой он умрет. Она не сможет. Она не вынесет.
Поэтому она побежала.
Нора лежала на боку на полу. Ее оставили одну в комнате Мари-Лауры. Казалось, они утратили к ней интерес. Они ждали чего-то, чего-то, что не происходило. Это пугало ее, это внезапное отсутствие ненависти, отсутствие восхищения ею. Одержимость Мари-Лауры рассказами Норы пару дней поддерживали в ней жизнь. Теперь она больше не хотела никаких историй.
Нет историй, нет Норы.
