— За какую такую провинность? Должно быть ты, гадкий мальчишка, недостаточно низко кланялся и недостаточно покорно твердил «да, госпожа», «нет, госпожа», «как прикажете, госпожа»?
— Не смейтесь надо мной! Хотя бы сегодня — не надо.
— Думаешь, пожалею? — жестко спросил Учитель. — Не думай. Я не умею жалеть. За помощью — приходи. А за жалостью — это уж извини.
— Помощь? — вскинулся Эрн. — Вижу я, как вы мне помогаете. Насмешки, высокомерие — вот и все…
— А ты не допускаешь, что это ты раньше ставил себя так низко, что и помыслить не смел, что я с тобой высокомерен? Ты и слов-то таких, насколько я помню, не знал. Зато теперь — умник, ну умник! Ученый раб, который, стоя на коленях, рассуждает о бесчеловечности рабства. Знаешь, я нахожу это забавным. А ты-то сам? Неужели нет? Мой бедный мальчик, у тебя совсем нет чувства юмора!
Эрн молча слушал, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза.
— Я вижу, ты совсем загрустил. Ну, довольно. Раз уж ты уезжаешь, надо с пользой распорядиться тем временем, которое у нас осталось. Я не хочу, чтобы в Восточном имении ты остался без пищи для размышлений. Итак, твой излюбленный вопрос — ты ведь не раз возвращался к нему, Эрн, ответа так и не нашел, вот и сейчас думаешь: если раб способен самосовершенствоваться, если при надлежащих условиях он может стать неотличимым от господина, то почему же один — раб, а другой — господин, — Учитель долго молчал, словно дожидаясь, покуда огонь в камине разгорится в полную силу. — Не знаю, насколько ты отдаешь себе в этом отчет, но ты задал самый опасный вопрос. Ответ на него равнозначен ниспровержению устоев. Поэтому и рабам, и господам с детства внушается безопасная ложь, тебе она очень хорошо известна: рабы якобы не в полной мере люди, их разум слаб, их способности ничтожны, они мало чем отличаются от прочего домашнего скота, разве только некоторым внешним сходством с господами. Только некоторым, ведь считается, что и физиологически рабы устроены примитивнее господ. Я не вполне постиг эту теорию, очень уж громко протестовал мой здравый смысл… но, насколько я понимаю, ее суть такова: мозг раба слишком мал для познавательной деятельности, тело несовершенно и не воспринимает утонченных удовольствий…
Эрн насмешливо улыбнулся.
— Эти рассуждения кажутся тебе безумными, Эрн? — вскинул брови мужчина. — А между тем далеко не все в них ложно. Конечно же, бредни о природных различиях — полная чушь. Но если принять во внимание, что порядок вещей неизменен полтысячелетия… и как бы низко не пали некоторые из господ, вынужденные служить гувернерами, управляющими, надсмотрщиками, ни один из них не забудется настолько, чтобы сочетаться браком с рабыней, ни одна госпожа не падет так низко, чтобы стать подругой раба. Связь господина и раба противоестественна — этот постулат священен, ибо он основа основ. Ни одному господину не придет в голову обучать раба грамоте, зато покорности раба учат с младенчества… не учат — дрессируют, как животное. Где уж рабу сравняться с господином!
— Я понимаю, Учитель. Но я понимаю и другое: человеку нельзя запретить мыслить и чувствовать.
— Красивые слова! — махнул рукой Учитель. — Рабам это ни к чему. Из поколения в поколение их отучают от этой опасной привычки, подменяя ее инстинктом повиновения… И вообще, для того, чтобы рассуждать об этом, ты сначала должен определиться, кто же ты сам — раб или человек. Я не хотел тебе помогать, я думал, ты сам справишься. Но теперь тебя усылают на восток, так что… Вот, возьми, — Учитель подал Эрну тетрадь в темно-синем переплете. — Я был не намного старше тебя, когда начал искать ответы на свои вопросы. Здесь я обобщил то, что успел понять за два десятка лет. А чтобы прочесть, хватит и ночи…
— А чтобы понять, может и жизни не хватить? — Эрн пристально посмотрел на Учителя. — Вы ведь это хотели сказать?
— Хотел, — спокойно согласился Учитель. — Но ты сам догадался. Я же говорил — смышленый мальчишка. Ну, не буду тебе мешать.
Учитель кликнул собаку, вышел во двор и плотно затворил за собою дверь.
Он вернулся на рассвете. Эрн, сидевший в его кресле, порывисто встал ему навстречу, сделал шаг — и опустился на колени.
— Как это понимать? Мало тебе того, что ты перед господами в пыли валяешься, ты еще и передо мной…
— Нет! — горячо воскликнул Эрн, поднимая голову. — Неужели вы не понимаете… неужели не понимаете, что вы, быть может, единственный по-настоящему свободный человек на свете?!
— Чушь! То, что уразумел я, может осмыслить и другой!
— Учитель… Я недостоин вас… Я слишком раб…
Эрн и не подозревал, какой вызов прозвучал в его словах. Но проявлять мягкость Учитель не собирался.
— Довольно. Встань, — презрительно бросил он. — Я не знаю, чего в тебе больше — раболепия или дурацкой мальчишеской восторженности. И разбираться недосуг. Если ты говоришь, что ты раб, — значит, так оно и есть. И тебе давно пора возвращаться. К
— Простите, Учитель, — прошептал Эрн.
Это пробуждение было хуже прежних.
