— О, наша чувствительная госпожа! А она не сказала, как собирается распорядиться моей жизнью? Может, она хочет, чтобы я год за годом жил в этом гроте, а она подкармливала меня, как ручного зверька? Или она придумала что-нибудь более изощренное? — слишком долгая для него тирада. Отняла все силы, накопленные за безвременье.
— Госпожа больна, Эрн, — сказала Эна, не тая упрека. — В тот же день и заболела… ну, в тот, когда… И господина видеть не хочет. Он пришел, а она прогнала… и потом плакала, так долго плакала, Эрн! Я уж испугалась…
— Иди к госпоже, Эна, — сказал Эрн. Голос его звучал глухо. — Я теперь и один не пропаду, не сомневайся.
И, предупреждая возражения, повторил повелительно:
— Иди.
Эна вскочила — как сильна все-таки привычка повиновения! — принялась суетливо устраивать в изголовье ложа бутыль с отваром, узелок со снедью, поясняя каждое свое действие:
— Здесь вот хлеб и сыр… А сюда кладу порошок… это если очень больно будет… А это — книги… Уж не знаю, зачем, госпожа велела…
Вот, как будто бы, и все.
Но Эна медлила.
— Эрн… Эрн, ты не тревожься о госпоже. Она уже выздоравливает, и доктор говорит…
— Разве ты не знаешь, что рабы не испытывают столь сильных чувств?.. — зря он это сказал. Не надо пугать ее еще сильнее. — Я не тревожусь. Ступай.
— Я приду, Эрн… Принесу еще еды, и отвару принесу…
Кажется, она ничуть не сомневается, что он будет ждать. Еще бы! Ведь так велела госпожа. Господа имеют власть над жизнью и смертью рабов. Но над мертвыми они власти не имеют.
На двенадцатый день Вирита неуверенно встала с постели. Доктор попытался было протестовать, но услыхал в ответ краткое и властное:
— Подите прочь!.. Эна, платье мне!
— Какое, госпожа?
— Все равно. Быстрее!
Эна принялась помогать госпоже.
— Сегодня я пойду к Эрну.
— Скажи ему, чтобы он никуда не уходил. Я обязательно что-нибудь придумаю, так и скажи ему, Эна.
Все эти дни госпожа и служанка постоянно говорили об Эрне. Вдруг выяснилось: они понимают друг друга с полуслова. И не только в том, что касается нарядов и причесок.
— Он уже начал подниматься, госпожа, и…
Вирита с тревогой посмотрела на Эну.
— И, я боюсь, что он…
— Запрети ему. Скажи: госпожа приказывает оставаться на месте. Как только я смогу покинуть особняк так, чтобы не переполошить всю округу, я приеду в грот.
Вирита постояла у порога, будто бы собираясь с силами, чтобы его перешагнуть.
— Скажи ему, Эна, — повторила она.
Эна подавила вздох сомнения. И ничего не ответила.
— Воля, глубокоуважаемый господин де Эльтран, — главная составляющая характера. Некоторые вольнодумцы пытаются противопоставить осознанную воля своеволию, но я полагаю…
— Я полагаю, вам давно пора покинуть этот дом, — громко сказала Вирита.
— Милое дитя, вам лучше? — засуетился Атерион.
— Значительно. Когда имеешь возможность сказать лицемеру, что он лицемер, а негодяю — что он негодяй, на душе становится значительно легче, — девушка взирала на гостя с верхней ступени лестницы, не торопясь спускаться. — Господин Атерион де Клайнор, вы негодяй и лицемер. К тому же у вас нет представлений о чести, иначе вы не посмели бы оставаться в доме, куда принесли беду.
— Вирита, ты все еще нездорова, — прокашлявшись, выдавил отец. — Пожалуйста, возвращайся к себе. Хочешь, я пойду с тобой, мы обо всем поговорим, а наш высокородный гость, я думаю, простит…
— О, да, конечно! Простит точно так же, как ты простил мою маму. Раньше я верила в ее вину, а теперь… теперь сама готова бежать от тебя… хоть босиком! Да только не побегу, — Вирита язвительно усмехнулась. — Я пока еще не во всем разобралась. Но одно знаю точно…
Она шагнула вперед, схватила со стола початую бутылку вина и швырнула под ноги Атериону.
— Следующая полетит вам в голову. Даже не сомневайтесь — я попаду. И еще одно. Господин де Клайнор, если вы хотя бы на словах знаете, что такое честь, соблаговолите не только покинуть мой дом, но и забыть сюда дорогу.
С этими словами она круто развернулась и подчеркнуто неторопливо двинулась к своим покоям.
Никто ее не остановил.
Вирита снова — которую уже ночь кряду? — долго не могла уснуть. Не давали покоя мысли: об Эрне, об отце, снова об Эрне… Мелькнула и угасла мысль об Эрманте — будто о случайном знакомом, с которым она не виделась давным-давно.
Хотела позвать Эну, да пожалела будить.
В беспокойной полудреме ей чудился грот… но Эрна почему-то не было…
— Госпожа!
Ей показалось, что этот голос — тоже не наяву. Но она отозвалась:
— Эрн!
Отозвалась — и поняла, что он и вправду здесь.
— Я пришел поблагодарить вас, госпожа. За все, что вы сделали для меня за двенадцать лет… за вашу жалость. И за то, что вы не оставляли попыток воспитать образцового раба. Ничего не получилось, но это всецело моя вина.
— Зачем… Эрн, я ведь велела тебе оставаться на месте!
— Я нарушил ваш запрет, госпожа. А если уж один запрет нарушен, почему бы не нарушить другой — вот я и вошел в дом. Вы не поверите, госпожа, все двенадцать лет меня мучило любопытство, и наконец…
— Тебя могли увидеть!
