– У Лампрер, – проведя рукой по лбу, ответила она.
– Я так и думал! Я шел к ней.
– Ну и напрасно, – сказала Эмма. – Она только что ушла. В другой раз, пожалуйста, не беспокойся. Если я буду знать, что ты сам не свой из-за малейшего моего опоздания, то я тоже стану нервничать, понимаешь?
Так она завоевала себе свободу похождений. И этой свободой она пользовалась широко. Соскучившись без Леона, она под любым предлогом уезжала в Руан, а так как Леон в тот день ее не ждал, то она приходила к нему в контору.
Первое время это было для него великим счастьем, но вскоре он ей признался, что патрон недоволен его поведением.
– А, не обращай внимания! – говорила она.
И он менял разговор.
Эмме хотелось, чтобы он сшил себе черный костюм и отпустил бородку – так, мол, он будет похож на Людовика XIII. Она побывала у него и нашла, что комната неважная. Леон покраснел. Она этого не заметила и посоветовала ему купить такие же занавески, как у нее. Он сказал, что это ему не по карману.
– Экий ты жмот! – сказала она, смеясь.
Каждый раз Леон должен был докладывать ей, как он без нее жил. Она требовала, чтобы он писал стихи и посвящал ей, чтобы он сочинил "стихотворение о любви" и воспел ее. Но он никак не мог подобрать ни одной рифмы и в конце концов списал сонет из кипсека.
Руководило им не самолюбие, а желание угодить Эмме. Он никогда с ней не спорил, он подделывался под ее вкусы, скорее он был ее любовницей, чем она его. Она знала такие ласковые слова и так умела целовать, что у него захватывало дух. Как же проникла к Эмме эта скрытая порочность – проникла настолько глубоко, что ничего плотского в ней как будто бы не ощущалось?
Когда Леон приезжал в Ионвиль повидаться с Эммой, он часто обедал у фармацевта и как-то из вежливости пригласил его к себе.
– С удовольствием, – сказал г-н Оме. – Мне давно пора встряхнуться, а то я здесь совсем закис. Пойдем в театр, в ресторан, кутнем!
– Что ты, друг мой! – нежно прошептала г-жа Оме – она боялась каких-нибудь непредвиденных опасностей.
– А ты думаешь, это не вредно для моего здоровья – постоянно дышать аптечным запахом? Женщины все таковы: сначала ревнуют к науке, а потом восстают против самых невинных развлечений. Ничего, ничего! Можете быть
уверены: как-нибудь я нагряну в Руан, и мы с вами тряхнем мошной.
В прежнее время аптекарь ни за что не употребил бы подобного выражения, но теперь он охотно впадал в игривый парижский тон, что являлось для него признаком высшего шика. Как и его соседка, г-жа Бовари, он с любопытством расспрашивал Леона о столичных нравах и даже, на удивление обывателям, уснащал свою речь жаргонными словечками, вроде: шушера, канальство, ферт, хлюст, Бред-гастрит вместо Бред-стрит идернуть вместоуйти.
И вот в один из четвергов Эмма, к своему удивлению, встретила в "Золотом льве", на кухне, г-на Оме, одетого подорожному, то есть в старом плаще, в котором он никогда прежде не появлялся, с чемоданом в одной руке и с грелкой из собственной аптеки в другой. Боясь всполошить своим отъездом клиентов, он отбыл тайно.
Всю дорогу он сам с собой рассуждал – видимо, его волновала мысль, что он скоро увидит места, где протекла его юность. Не успел дилижанс остановиться, а г-н Оме уже спрыгнул с подножки и помчался разыскивать Леона. Как тот ни отбивался, фармацевт затащил его в большое кафе "Нормандия" и с величественным видом вошел туда в шляпе, ибо он считал, что снимать шляпу в общественных местах способен лишь глубокий провинциал.
Эмма прождала Леона в гостинице три четверти часа. Наконец не выдержала – сбегала к нему в контору, вернулась обратно и, строя всевозможные предположения, мучаясь мыслью, что он к ней охладел, а себя самое осуждая за бесхарактерность, простояла полдня, прижавшись лбом к оконному стеклу.
В два часа дня Леон и г-н Оме все еще сидели друг против друга за столиком. Большой зал пустел; дымоход в виде пальмы раскидывал по белому потолку золоченые листья; недалеко от сотрапезников за стеклянной перегородкой маленькая струйка фонтана, искрясь на солнце, булькала в мраморном бассейне, где среди кресс-салата и спаржи три сонных омара, вытянувшись во всю длину, касались хвостами лежавших на боку перепелок, целые столбики которых высились на краю.
Оме блаженствовал. Роскошь опьяняла его еще больше, чем возлияние, но помардское тоже оказало на него свое действие, и, когда подали омлет с ромом, он завел циничный разговор о женщинах. Больше всего он ценил в женщинах "шик". Он обожал элегантные туалеты, хорошо обставленные комнаты, а что касается внешности, то он предпочитал "крохотулек".
Леон время от времени устремлял полный отчаяния взгляд на стенные часы. А фармацевт все ел, пил, говорил.
– В Руане у вас, наверно, никого нет, – ни с того ни с сего сказал он. – Впрочем, ваш предмет живет близко.
Леон покраснел.
– Ну, ну, не притворяйтесь! Вы же не станете отрицать, что в Монвиле...
Молодой человек что-то пробормотал.
– Вы ни за кем не волочитесь у госпожи Бовари?..
– Да за кем же?
– За служанкой!
