Эмма показала ему бумагу.
– Что же я-то тут могу поделать?
Эмма в сердцах напомнила ему его обещание не опротестовывать ее векселя, но он этого и не оспаривал.
– Иначе я поступить не мог – мне самому позарез нужны были деньги.
– Что же теперь будет? – спросила она.
– Все пойдет своим порядком – сперва суд, потом опись имущества... И капут!
Эмма едва сдерживалась, чтобы не ударить его. Но все же она самым кротким тоном спросила, нельзя ли как-нибудь смягчить Венсара.
– Да, как же! Венсара, пожалуй, смягчишь! Плохо вы его знаете: это тигр лютый.
Но ведь у Эммы вся надежда на г-на Лере!
– Послушайте! По-моему, я до сих пор был достаточно снисходителен.
С этими словами он открыл одну из своих книг.
– Вот пожалуйста!
И стал водить пальцем по странице.
– Сейчас... сейчас... Третьего августа – двести франков... Семнадцатого июля – полтораста... Двадцать пятого марта – сорок шесть... В апреле...
Но тут он, словно боясь попасть впросак, запнулся.
– И это, не считая векселей, выданных господином Бовари, одного – на семьсот франков, а другого – на триста! А вашим мелким займам и процентам я давно счет потерял – тут сам черт ногу сломит. Нет, я – слуга покорный!
Эмма плакала, она даже назвала его один раз "милым господином Лере". Но он все валил на этого "зверюгу Венсара". К тому же он сейчас без гроша, долгов никто ему не платит, а он для всех – дойная корова; он – бедный лавочник, он не в состоянии давать взаймы.
Эмма умолкла; г-н Лере покусывал перо; наконец, встревоженный ее молчанием, он снова заговорил:
– Впрочем, если у меня на днях будут поступления... тогда я смогу...
– Во всяком случае, как только я получу остальную сумму за Барневиль... – сказала Эмма.
– Что такое?..
Узнав, что Ланглуа еще не расплатился, Лере сделал крайне удивленное лицо.
– Так вы говорите, мы с вами поладим?.. – вкрадчивым тоном спросил он.
– О, это зависит только от вас!
Господин Лере закрыл глаза, подумал, написал несколько цифр, а затем, продолжая уверять Эмму, что он не оберется хлопот, что дело это щекотливое и что он "спускает с себя последнюю рубашку", продиктовал Эмме четыре векселя по двести пятьдесят франков каждый, причем все они должны были быть погашены один за другим, с месячным промежутком в платежах.
– Только бы мне уговорить Венсара! Ну да что там толковать, что сделано, то сделано, я на ветер слов не бросаю, я весь тут!
Затем он с небрежным видом показал ей кое-какие новые товары, ни один из которых, однако, не заслуживал, на его взгляд, внимания г-жи Бовари.
– Подумать только: вот эта материя – по семи су за метр да еще с ручательством, что не линяет! Берут нарасхват! Сами понимаете, я же им не говорю, в чем тут секрет.
Этим откровенным признанием, что он плутует с другими покупателями, он желал окончательно убедить ее в своей безукоризненной честности по отношению к ней.
После этого он предложил ей взглянуть на гипюр – три метра этой материи он приобрел на аукционе.
– Хорош! – восхищался он. – Теперь его много берут на накидочки для кресел. Модный товар.
Тут он ловкими, как у фокусника, руками завернул гипюр в синюю бумагу и вложил Эмме в руки.
– А сколько же?..
– Сочтемся! – прервал ее Лере и повернулся к ней спиной.
В тот же вечер Эмма заставила Бовари написать матери, чтобы она немедленно выслала им все, что осталось от наследства. Свекровь ответила, что у нее ничего больше нет: ликвидация имущества закончена, и, не считая Барневиля, на их долю приходится шестьсот ливров годового дохода, каковую сумму она обязуется аккуратно выплачивать.
Тогда г-жа Бовари послала кое-кому из пациентов счета и вскоре начала широко применять это оказавшееся действительным средство. В постскриптуме она неукоснительно добавляла: "Не говорите об этом мужу – вы знаете, как он самолюбив... Извините за беспокойство... Готовая к услугам..." Пришло несколько негодующих писем; она их перехватила.
Чтобы наскрести денег, она распродавала старые перчатки, старые шляпки, железный лом; торговалась она отчаянно – в ней заговорила мужицкая кровь. Этого мало: она придумала накупить в Руане всякой всячины – в расчете на то, что сумеет ее перепродать г-ну Лере, а может быть, и другим торговцам. Эмма набрала страусовых перьев, китайского фарфора, шкатулок. Она занимала у Фелисите, у г-жи Лефрансуа, в гостинице "Красный крест", у кого угодно. Получив наконец последние деньги за Барневиль, она уплатила по двум векселям, но тут подоспел срок еще одному – на полторы тысячи. Она опять влезла в долг – и так без конца!
Правда, время от времени она пыталась поверить счета. Но тогда открывались такие страшные вещи, что она вся холодела. Она пересчитывала, быстро запутывалась, бросала и больше уже об этом не думала.
Как уныло выглядел теперь ее дом! Оттуда постоянно выходили обозленные поставщики. На каминных полочках валялись Эммины носовые платочки. Маленькая Берта, к великому ужасу г-жи Оме, ходила в дырявых чулках. Когда Шарль робко пытался сделать жене замечание, она резко отвечала, что это не ее вина.
